Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Нет никакой тетечки, это просто сумасшедший.

Он пробовал греть ее своим теплом, целовал впалые щеки и ледяные губы, старался успокоить.

– Я знаю… – прошептала Майя. – Глеб, я просто так боюсь умирать… У меня точно рак.

У нее не было рака.

По результатам ПЭТ-КТ Майя оказалась абсолютно здоровой: ни опухолей с метастазами, ни даже липом или кист, вообще никаких отклонений. «Вы самый здоровый человек, который проходил такое обследование», – шутил высокий пожилой доктор и говорил, что, по-хорошему, надо по рукам бить тех, кто беспричинно строчит направления на ПЭТ. Порекомендовал обратиться с проблемами к психиатру и посоветовал пока что попить на ночь успокоительное. «Выспитесь, и все как рукой снимет!» – бодро говорил он.

Не было в тот день в полупустом поезде людей счастливее, чем Майя и Глеб. Они хохотали на весь вагон, целовались, плакали и опять целовались. Орали вместе отцовскую песню про конец лета. Потом Майя отключилась и заснула, по-детски открыв рот, на плече у Глеба. И он всю дорогу вдыхал цветочный запах ее волос, смотрел в окно на проносящиеся домики и думал, что теперь все будет очень хорошо.

Но хорошо не вышло – на следующий день Майе опять было очень плохо. У нее страшно кружилась голова и ломало все тело. Приезжала скорая, но госпитализировать Майю отказалась.

– Поймите, – втолковывал толстый фельдшер, пока насупленная врачиха писала что-то на бумажке, – нам ее некуда везти. Она по нашим критериям здоровая: температура, пульс, ЭКГ, сатурация… Вы же сами говорите, что вам в Москве сказали голову лечить. Вот и лечите!

– Послушайте… – начал Глеб.

Врачиха щелкнула ручкой, встала и сказала:

– Пока тут с вашей истеричкой провозимся, какая-нибудь бабка откинется – и мы крайние.

К вечеру Майю чуть отпустило, и она попросила воды. Глеб принес. Сидел рядом с ней на кровати, гладил по руке и разговаривал – то пересказывал книжки, то снова вспоминал байки из своего детства и истории про Наташу.

Майя слушала его, улыбаясь, и, когда он замолчал, чтобы перевести дух, сказала:

– Знаешь, Глеб, мне вот всегда казалось, что городские сумасшедшие – это отдельный магический народ. Они не как обычная раса, ни по месту, ни… – Тут Майя закашлялась и отпила воды. – Ни по крови. Нет, они как брызги. Туда-сюда брызнули – один юродивый проклюнулся среди людей, второй. Всегда я думала, что в них есть что-то общее… – Она замолчала и долго ничего не говорила, Глебу даже показалось, что Майя заснула. Но потом она собралась с силами и докончила: – Слушай, как думаешь… Вещи сумасшедших – они тоже сумасшедшие?

На следующий день они поехали к психиатру. Тот все выслушал и прописал Майе антидепрессанты и атаракс. Пообещал, что точно станет лучше.

Лучше не стало.

Последнее, что услышал Глеб от жены, – долгое и путаное объяснение, что она, Майя, это все заслужила. Потому что сама в юности была почти что паразитом – прицеплялась к людям и получала удовольствие от их растерянности, недоумения, «обычности».

– Я вот так из тебя тянула жилы, из матери, из других… – горячечно шептала, задыхаясь каждым словом, Майя. – Какая же я была дура…

– Да все мы в юности шизили, – успокаивал ее, поглаживая по лбу, Глеб. – Я тебе не рассказывал, но как-то ехал в такси и перед таксистом зачем-то изображал бандита. Боже, что я нес… А эти твои логические диверсии и взломы мозга – они на самом деле очень интересные были. Ты из-за них какая-то сразу необычная становилась. Я так в тебя и влюбился.

– Правда? – спросила Майя, слабо улыбнулась, как-то противоестественно и очень механически дернулась, всхлипнула, словно высосанная до дна коробочка сока, и… умерла.

Глеб понял не сразу. Он продолжал поглаживать Майю по лбу, что-то ей рассказывать, а потом почувствовал, что у него где-то посредине души расползается дыра.

– Майка, что-то мне как-то… – начал он, но вдруг все осознал.

И тогда он закричал. Заметался по квартире, обрушивая полки, круша стеклянные дверцы шкафов, ломая стулья. Колотил зеркала. Он повалил телевизор. Кулаком разбил окно и снова исступленно, по-звериному орал. Дальше – провал. Все накрыло какой-то мелкой колючей вьюгой.

На похоронах он ненадолго пришел в себя. Сидел на жалобно поскрипывающем хромоногом стуле, пел отцовскую песню про последний день августа и не слушал того, что пытались ему говорить плачущая мать, бухгалтерша Татьяна, другие знакомые и незнакомые люди.

Неделю он просто лежал на кровати посреди разгромленной квартиры. Простыни еще хранили запах Майи – и он валялся, уткнувшись в них лицом. Знал, что жена наверняка бы сказала, что все это похоже на дешевую мелодраму из телика, и попросила бы остановиться, но не мог. Он вспомнил слова, услышанные когда-то от отца: главная цель человека – не пережить своих любимых. В детстве это показалось ему дурацким: ну что это за цель-то такая – столько ведь крутых вещей в сто раз главнее! А сейчас Глеб лежал среди обломков и осколков, повторял фразу вслух и чувствовал, как щиплет язык слово «пережить».

Постепенно жизнь начала входить в свое русло. Глеб разобрал погромленную квартиру и заполнил холодильник. Раз в неделю он ходил к маме, раз в две недели – к совсем теперь одинокой бухгалтерше Татьяне и помогал им чем мог. Снова вышел на работу. Запил.

Каждый четверг он ходил на могилку к Майе, садился пьяный на скамейку, прикрывал глаза и мысленно возвращался в далекие летние дни, в их дачную лагуну: валялся на шезлонге, а рядом лежала худенькая Майя в закрытом купальнике. В нем она была особенно мила и трогательна – похожа на смешного пупса.

Он вспоминал, как случайно провел мизинцем по ее тоненькому запястью и был уверен, что она отдернет руку. Но Майя не отдернула. И так они и лежали: Глеб осторожно прикасался к ее прозрачной коже, а Майя притворялась, что спит, но нет-нет да и улыбалась одними уголками рта…

А однажды на скамейку к Глебу подсел странный человечек непонятного возраста. У него были редкие седые волосы, едва прячущие младенческую розовую кожу, длинный нос с горбинкой и кустистые брови. Все тело его покрывало что-то металлическое, блестящее – и Глеб сперва подумал, что это такая ткань, но потом разглядел: просто фольга.

– Разрешите отрекомендоваться: Флавий! – с воодушевлением представился человечек, и Глеб, еще не зная, что это встреча, которая изменит абсолютно все, равнодушно пожал плечами.

Флавий сошел с ума в одиннадцать лет. За неделю непрерывного чтения он проглотил несметное число книг о римско-македонских войнах, о легионах и фалангах, об армии эллинистической Македонии, о реформе Гая Мария и сочинения Помпея Трога. Узнал абсолютно все о римском военном деле и осознал себя опционом. Часы