Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

К концу второй недели Глеб влюбился.

Обычно его тянуло к девушкам типажа соседок из «Плейбоя». Ну или хотя бы к таким, как в «Дне студента»: доступным и распутным. Но тут творилась магия – ему хотелось быть все время рядом с Майей, слушать ее, попадаться на все ее удочки, смеяться вместе с ней и горевать. А от мысли, что можно увидеть Майю голой, схватить ее, например, за попу или, еще хлеще, провернуть с ней что-то из «Дня студента», ему становилось не по себе. Он влюбился в Майю, словно в какую-то недостижимую богиню, – совершенно платонически (это слово он, разумеется, тоже выудил из ее словесного потока) и безответно.

В последний день на даче родители развели огромный костер и пригласили соседей. Отец здорово играл на гитаре, все болтали и смеялись, а Глеб сидел чернее тучи, всем грубил, а на Майю даже не смотрел – сразу начинало щемить сердце. Потом отец спел про то, как заканчивается лето и кто-то не успевает взять у девушки телефон и признаться в чувствах – она уезжает в свой город, и больше они никогда не встречаются. Все хлопали, а Глеб расстроился и пошел спать, заметив, что Майя поглощена разговором с приехавшим к соседям сыном-студентом.

Они вернулись в город.

«Коминтерновским» Глеб с друзьями, конечно, проиграли – еще бы, ни разу за месяц он не тренировался, совсем растерял форму и пустил все, что летело в ворота.

А вот неделя без родаков прошла потрясно – к концу его уже тошнило от пиццы, у компьютера он практически ночевал и посмотрел все диски с порнухой, которые натащили ему кореша. Про Майю он вспомнил лишь однажды – заглянул в ее ЖЖ и сразу же закрыл.

Через год он потерял девственность с одноклассницей, похожей на соседку из «Плейбоя». Поступил в университет, и, хотя ничего вроде «Дня студента» с ним там не происходило, девушек он сменил довольно много и однажды целый месяц крутил любовь сразу с двумя. Расставшись с обеими, сильно напился. Ехал потом поздней ночью домой на такси и всю дорогу зачем-то притворялся бандитом. Говорил «базара ноль», «в натуре» и «по красоте», называл интеллигентного таксиста фраерком и в выключенный телефон кричал про забитые стрелки. Таксист немного напугался. Потом за это было очень стыдно – и долгие годы Глеб при попытке натворить глупостей, кем-то притвориться или что-то состроить вспоминал то такси и мысленно лупил себя по рукам и по губам.

Бороду Глеб так и не отрастил. Не раскачался – заленился.

Через несколько лет он встретил на похоронах отца Майю. Она изменилась, но не сильно: отстригла волосы, избавилась от косичек с колечками. Чуть располнела, но ей это было даже к лицу. Они стояли у подъезда и курили, и Глеб впервые с момента, когда узнал о смерти отца, не выдержал и расплакался, а Майя его обняла и поцеловала в губы. Сказала:

– Глеб, прости меня. Что я несла, что из себя корчила в пятнадцать, жуть… Так стыдно – я была просто конченой дурой.

– Ты была лучшей девочкой на земле, – ответил Глеб.

После похорон они стали видеться. Сперва изредка, потом все чаще. Вскоре стали жить вместе, а потом и вовсе ни с того ни с сего поженились. И не было в тот день людей счастливее Анны Леонидовны, мамы Глеба, и бухгалтерши Тани.

Мама на свадьбе сказала тост про отца, который смотрит на все это с неба и наверняка опять играет на гитаре про конец лета (он и тогда, в последний день их дачного отдыха, все понял – поэтому и спел эту песню), и гости плакали, смеялись, кричали, как им горько, и поздравляли молодых.

И жили молодые, как им и пожелали: весело и счастливо. И хотя Майя иногда вспоминала Анжелу Муравейник и устраивала саркастический взлом мозга, а Глеб притворялся, что ведется, все у них было как в сказке.

А потом, в дождливый осенний день, они повстречали на улице сумасшедшую Наташу – и все пошло прахом.

Знакомое лицо Глеб заметил издалека и обрадовался. Начал сигнально сжимать-разжимать ладошку Майи.

– Ты чего? – спросила она.

– Там Наташа! – сказал Глеб с восторгом. – Слушай, я так рад, что она еще жива!

Майя приподняла бровь, и Глеб пустился в объяснения:

– У нас, ну, в родительском доме, жила безобидная городская сумасшедшая. Наташа. Не знаю, сколько ей было лет, но выглядела она всегда такой крупной, мощной. Но совершенно, знаешь, безобидная. Ходила, крутила в руке шарики, что-то болтала себе под нос такое, полупонятное. Она узнала, например, откуда-то что мой отец – врач. Мы шли с ним как-то, она поздоровалась, мы тоже. Чуть отошли – и слышим, как она бормочет: «Доктор, это доктор, доктор, это хороший доктор…»

Припустил дождь, и Майя достала из сумки свой разноцветный зонтик. Глеб продолжал:

– Она была, в общем, автономная, но не бездомная, конечно. В первом подъезде жила с родителями – нестарыми еще людьми, они к ней очень нежно относились. Да и мы всем двором Наташу любили. И вот как-то уроды с новостроек ее зажали в подъезде. Заставляли снимать трусы, фиг его знает, что они там еще делали, снимали на телефоны.

– Жесть.

– Ну, мы и озверели, собрались всеми пацанами, подтянули кого могли, Наташин батя с нами пошел. Кто-то предложил в милицию идти – не девяностые же; но даже старухи говорили, что такое прощать нельзя. И мы пошли. Нет, не потому, что она с нашего двора. Она нормальная была, добрая… Вот и пошли. В общем, мы всех там размотали.

– А дальше? – спросила заинтересованно Майя. – Следом размотали вас самих? Так это тогда происходило?

– Да ну. Это ж не девяностые. Кто-то заяву из тех, новостроечных, написал. Но у нас во дворе жил мужик – полковник внутренних войск. Его сын с толпой тогда ходил на драку. Ну и как-то там все миром порешали. Пригрозили, может, новостроечным сроками за износ, уже не помню… В общем, я от родителей съехал и Наташу с тех пор очень долго не видел. А тут смотри-ка, вон она, с мамой идет. Как же я рад, что она еще жива!

Навстречу им действительно ковыляла старушка в сером плаще, и под руку с ней шла высокая Наташа.

Лицо у Наташи было такое, каким дети рисуют солнышко, – румяное и улыбчивое. Все в нем казалось совершенно круглым: глаза, нос, щеки. Наташу словно врисовал в этот серый осенний пейзаж озорник-карикатурист.

– Здравствуйте, – сказал Глеб Наташиной маме. И добавил: – Привет, Наташ.

Наташа заулыбалась еще шире, склонила, как птичка, голову и перевела взгляд на Майю. Посмотрела почему-то ей за спину, и… Будто карикатурист за секунду изуродовал свой