Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

– Их высокоблагородию я даже клопов породистых гарантирую! – съязвил Пётр Кириллович. – Уводите!

– Стоять!.. Прежде доктора к Анатолию Витальевичу позовите! – снова остановил жандармов статский советник.

– Носовые платки я выдам господину Терентьеву без рецепта! – пообещал ротмистр.

– Я приказываю вызвать врача! – прорычал Кошко, а после, сменив тон на самый что ни на есть дружеский, обратился к Терентьеву. – Анатолий Витальевич, вы откуда обеды предпочитаете?.. Я велю передать вам несколько бутылок Лакрима Кристи82 а мадам Кошко испечёт для вас свой фирменный пирог с крольчатиной.

– Пироги и неаполитанское вино несомненно взбодрят арестованного в промежутках между допросами, – прошипел ротмистр.

– О допросах и речи быть не может! – врезавшаяся в диалог реплика прозвучала с заметным прибалтийским акцентом. – Как врач я категорически запрещаю и требую медицинского освидетельствования арестованного!

Распихивая угловатыми локтями сгрудившихся сыщиков, к Терентьеву проталкивался несуразный, похожий на гигантское насекомое судебно-медицинский эксперт Алвис Екабсович Петуш. Он сердито посверкивал светлыми близорукими глазами из-под толстых стёкол очков и выговаривал что-то в пространство на непонятном всем, включая даже Белецкого, языке.

Добравшись до всё ещё силящегося остановить текущую из носа кровь коллежского советника, лифляндец деловито пощупал ему пульс и пощёлкал пальцами у лица.

– Наблюдается явная заторможенность и нарушение рефлексов, – авторитетно заявил он. – Кроме того, пострадавший жалуется на замутнённость сознания, головокружение, головную боль и тошноту… Ведь жалуетесь, Анатолий Витальевич?

– Угу, – охотно подтвердил Терентьев. – Жалуюсь!

– Все признаки коммоции, то есть сотрясения мозга. Больному требуется постельный режим и абсолютный покой. Я составлю соответствующее заключение на имя начальника Таганской тюрьмы, и до вынесения вердикта медицинской комиссии беру Анатолия Витальевича под свой врачебный надзор. Буду регулярно посещать его в камере, проводить осмотр и следить за соблюдением моим пациентом предписанного ему режима… Надеюсь, господин, ротмистр, у вас нет претензий к моим действиям со стороны законности и процедуры?

Пётр Кириллович скрипнул зубами в адрес долговязого патологоанатома.

– Нет, доктор. Вы в своём праве…

– Вот и прекрасно! – хмыкнул эксцентричный эскулап и приказал малость обалдевшим от такого поворота дела жандармам. – Носилки сюда! Ходить пострадавшему противопоказано!.. И льда принесите!

Из фельдшерской притащили носилки и уложили на них явно приободрившегося Анатолия Витальевича. Петуш прикладывал ему к переносице завернутый в полотенце лёд, а забрать арестованного позволил лишь тогда, когда кровотечение полностью прекратилось.

Выходя вслед за носилками, Алвис Екабсович произнёс, обращаясь к Рудневу и Белецкому:

– Больной пробудет под моим надзором не менее пяти дней. Но и не более, господа!

Глава 36

Как только жандармские ушли, унеся арестованного Анатолия Витальевича, контора взорвалась возмущенными криками и крепкой бранью в адрес «голубых мундиров». Кошко сперва не пресекал крамольных речей, давая людям выговориться и тем снизить градус их праведного гнева, но, когда буря пошла на спад, вдруг резко свистнул и повелительным взмахом руки заставил сыскарей замолчать.

– Что разгалделись, как бабы на базаре? – рявкнул он. – А ну, разошлись и к службе! Кого увижу без дела или услышу, что лясы точите, определю в постовые! Всё ясно?! Исполнять!

Сыщики подчинились, гудение тревожных голосов постепенно смолкло, и люди вернулись к своим прерванным занятиям.

Убедившись в том, что порядок восстановлен, Аркадий Францевич втолкнул Руднева и Белецкого в кабинет своего помощника.

Нерон, к тому моменту уже прекративший сносить дверь с петель, поднялся с лежавшей у стола старой шинели и радостно кинулся навстречу вошедшим, но, не увидев среди них своего покровителя и почуяв чутким собачьим сердцем случившуюся с его человеком беду, жалостливо заскулил и с грустным видом вернулся на свою подстилку.

– Что за бумаги? Где они? – спросил Кошко без лишних предисловий.

Белецкий достал спрятанные в чемодане шнифера контракты и отдал статскому советнику, а Руднев рассказал всё как есть о предприятии Терентьева.

– Толстой, видимо, следил не только за нами, но и за Анатолием Витальевичем, – высказал он в конце свои предположения о случившемся. – Думаю, жандармские с самого начала вели Пантелея-Хорька. Позволили ему совершить взлом, привезти документы в Москву и передать Терентьеву, а дальше взяли взломщика в оборот и вытрясли из него признание.

– Такого и трясти не надо, – возразил Кошко. – Недаром имеет кличку «Хорёк»!.. Нашёл Анатолий Витальевич с кем связаться!.. Ладно! Что уж теперь… Хорошо, что документы здесь, в конторе. В квартире Терентьева уже наверняка обыск учинили.

– Вы уничтожите бумаги? – спросил Белецкий.

Вместо ответа, Аркадий Францевич поднял трубку телефона и назвал питерский номер.

– Мое почтение, Владимир Гаврилович83! – проговорил он через некоторое время. – Это Кошко… Какая обстановка в столице? Как сам?.. Ну и слава Богу!.. Слушай, Вадя, один наш подшефный вроде как к вам на гастроли ездил. Шнифер Пантелей-Хорёк… Да-да! Тот самый. Коганов… Скажи-ка мне, что там по вашим сводкам за последние пару дней из его репертуара значится… Та-ак… Ага… Да… Это всё?.. Ну, спасибо тебе, дорогой!.. Конечно, сообщу!.. Целуй от меня ручки Вере Константиновне84!.. Даю отбой.

Кошко повесил трубку и побарабанил пальцами по столу.

– Взлом министерского архива прошёл по сводкам, – сказал он терпеливо выжидающим Рудневу и Белецкому. – Значит, чтобы расстроить обвинение в похищении бумаг, их нужно не уничтожать, а вернуть на место.

– Мы готовы отвезти бумаги в Питер, – тут же вызвался Руднев. – Нам в любом случае туда попасть нужно, потому как разгадка нашего дела должна быть там – в Лисьем Замке. Но, если Толстой у нас на хвосте, нам до столицы не доехать и бумаг не сохранить.

– О ротмистре не беспокойтесь, – заверил Аркадий Францевич. – Я организую вам спецвагон. На вокзал поедете прямо отсюда. Позвоните домой, велите собрать для вас вещи, я пошлю за ними. Самим вам выходить из конторы нельзя. За её дверями мне вас от Толстого не уберечь. В Питере вас встретят и заберут документы те, кто смогут вернуть их в архив.

– Но ведь, помимо бумаг, есть ещё показания Хорька, – мрачно высказался Белецкий.

– Это тоже моя забота! – недобро усмехнулся статский советник. – В тюрьме с человеком всякое случиться может…

– Аркадий Францевич, – не своим голосом спросил Руднев, – вы убийство имеете в виду?

– Придушить эту продажную погань – искушение велико! – признался начальник московского сыска. – Но рук марать я не стану. Да и к чему он нам мёртвый? Нам тхор (устар. хорёк) этот блохастый живым нужен, чтобы смог новое признание написать, о том, как под нажимом рьяных жандармов и из личной неприязни оболгал коллежского советника Терентьева, который трижды его за решётку спроваживал. Думаю, пара сломанных костей и отбитые потроха в достаточной мере убедят Пантелея Коганова на