Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

– Ничего он не натворит, – заверил Руднев. – Дойдёт до ближайшего злачного места и не выйдет оттуда, пока не пропьёт всё до копейки.

– Но он же разболтает о нас!

– Пока у него есть надежда тянуть из нас деньги, а главное, заполучить для своей газетёнки скабрезную историю, он будет держать язык за зубами. Это господин Острый умеет делать, даже упившись до чертей. В общем, Белецкий, у нас с тобой есть пристанище, где нас никто не станет искать. И хотя это далеко не люкс «Европы», здесь, не поверишь, ванная имеется, в которой, помимо тараканов, наличествует вода. Так что, давай, приводи себя в порядок, а я пока разберу бумаги из портфеля Виктора Леонидовича. Там может оказаться что-нибудь полезное.

Обнаруженные в портфеле документы относились не только к делу о смерти профессора Вер-Вольфа. Здесь же была и копия его переписки, которую он вёл, находясь уже под арестом. Видимо, жандармерия дозволила ему эту вольность, рассчитывая таким образом обнаружить скрывшихся от дознания заговорщиков. Переписка, надо признать, у профессора была довольно обширная, но преимущественно относилась к научной сфере или публикациям его работ всевозможными изданиями.

Среди всей этой эпистолярной массы Руднева заинтересовали две подборки. Первая – переписка с профессором Сорбонны, неким мэтром Жаном-Оноре Дамельоном, с которым Курт Адлерович консультировался насчёт подробностей переговоров Наполеона III с кабинетом министров о введении «Указа о толерантности», которые Вер-Вольф желал использовать для проведения очередной исторической реставрации в своём кружке. Внутренняя политика последнего французского монарха была Рудневу мало интересна, но тот факт, что эксцентричный император проводил встречи с кабинетов министров в парижских катакомбах, показался Дмитрию Николаевичу неслучайным. Сперва не воспринявший всерьёз рассказ Белецкого о подземельях Лисьего Замка, теперь Руднев был уверен, что такие подземелья и впрямь существовали.

Вторая подборка, привлекшая внимания Руднева, была едва ли не личной. Это была переписка двух учёных мужей – Вер-Вольфа и Шлау – друживших со студенческой скамьи, потом в одночасье сделавшихся врагами и вновь восстановивших узы дружбы на почве ярого патриотизма, разгоревшегося в горниле Великой войны. Дмитрий Николаевич не имел возможности проследить всю историю этих взаимоотношений, но несколько выводов он сделать всё-таки смог.

Во-первых, у него возникло подозрение, что могло толкнуть Шлау на измену России. В 1912 году одна из его работ подверглась на родине жестокой критике. Романа Арнольдовича буквально высмеяли и подвергли травле за какое-то там высказывание о проценте немецкой крови в жилах нынешней Романовской семьи. В свою очередь германское научное сообщество русского профессора поддержало и даже предложило ему место в Гейдельбергском университете. Принял ли это предложение Роман Арнольдович или нет, Руднев из писем не понял, но то, что в этот момент произошёл раскол в дружбе Шлау с Вер-Вольфом, было очевидно. Об этом непростом периоде их отношений неоднократно писал Курт Адлерович, проводя параллель с его нынешним сложным положением и утверждая, что, как в свое время Шлау, он не станет масштабировать неприятие отдельных личностей на всю России, всегда остающуюся для него священной и горячо любимой отчизной.

Вторым интересным моментом, явствующим из переписки, был тот факт, что Шлау пытался исподволь выведать у Вер-Вольфа о книгах Ютенштайна, и, что особенно поразило Дмитрия Николаевича, складывалось впечатление, что Курт Адлерович имел к этому предмету весьма незначительный интерес. Более того, и сам Ютенштайн Вер-Вольфа, похоже, толком не интересовал, и упоминался им никак иначе, как в контексте ареста Капитула.

Напрашивался вывод, что профессор Вер-Вольф вовсе и не был главой заговора, а являлся лишь подставной фигурой, попавшей под таинственное влияния истинных заговорщиков. Логическим продолжением этого вывода оказывалось резонное предположение, что смерть Курта Адлеровича могла носить причину не естественную, а являться хитро сокрытым убийством.

Зацепившись за эту гипотезу, Руднев снова вчитался в отчёт о скоропостижной смерти профессора, уделив особенное внимание предшествующим ей событиям.

Тщательный и детальный анализ пищи, которая подавалась арестованному из общего котла с другими заключёнными, практически исключал вариант её отравления. Лекарств профессор не принимал. Посетителей у него не было с первого дня заключения. Последний допрос состоялся за пару недель до смерти. На прогулку его выводили отдельно от других в небольшой внутренний двор, окружённый с четырёх сторон глухой стеной. Единственными предметами, передаваемыми Вер-Вольфу, были уже упомянутые письма, книги и кинопленки, которые он мог просматривать на приносимом в его камеру кинопроекторе. И письма, и книги, и киноплёнки прежде, чем попасть к заключённому, проходили через немалое количество рук, и никто из имевших с ними дело на самочувствие не жаловался. Однако вариант отравления через переданные предметы виделся Дмитрию Николаевичу как самый вероятный способ убийства, если только оно имело место.

Руднев снова принялся штудировать список последних передач профессору. В нём значились два письма: от проживавшей в Киевском Покровском монастыре послушницей двоюродной сестры профессора – едва ли не единственной его родственницы, сохранившей с ним связь и поддерживающей его в годину тяжёлых испытаний, и от студента – члена историко-философского кружка, регулярно и многословно отчитывающегося своему, несмотря ни на что любимому преподавателю об университетских новостях. Также Вер-Вольфу были принесены четыре книги из тюремной библиотеки: «Братья Карамазовы» Достоевского, сборник проповедей Феофана Затворника, сборник лирических стихов Фёдора Алексеева и Гётевский «Фауст» в оригинале, а кроме того – плёнка с кинохроникой, из числа тех, что с начала Великой войны ежемесячно демонстрировались заключённым для поднятия в них патриотического духа. Эта плёнка также обнаружилась среди документов в портфеле Виктора Леонидовича.

Когда Белецкий, утомлённый неравной битвой с тараканами, но зато вымытый, побритый и переодетый во всё чистое, вышел из ванной комнаты, Руднев прилаживал плёнку к стародавнему ручному кинопроектору, найденному им в арсенале скандального журналиста.

– Вы без меня решили развлечься просмотром «Излома любви»90, – поинтересовался он.

– Нет, Белецкий, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ты же знаешь, что я не люблю слезливых драм. Это историческая хроника, рекомендованная для показа заключённым в российских тюрьмах. Этот фильм смотрел Вер-Вольф перед тем, как его хватил удар.

– Боюсь представит, что он там увидел!

– Если верить аннотации, там царская семья в Ливадии, парад Преображенского полка и крестный ход вокруг Александро-Невской лавры… Накинь одеяло на окно.

Ворча что-то про пыль и клопов, Белецкий зажал в оконной раме траченное молью одеяло, а Руднев зажёг масляную лампу и принялся крутить ручку проектора.

На стене с выцветшими и облезлыми обоями ожили слегка размытые картинки.

В тени кипарисов среди белоснежных колон прогуливались император в скромной полковничьей форме и императрица