Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

в умопомрачительной шляпе, вокруг резвились великие княжны в воздушных светлых платьях, наследник в матроске дёргал за рукав воспитателя и, смеясь, указывал на снимающую их камеру.

Внезапно идиллическая картинка распалась, приобретая объём, цвет и глубину.

Смеющийся мальчик оскалился кровавой улыбкой оборотня, и его когтистая лапа начала терзать беззащитную плоть воспитателя. Четыре очаровательные девочки расправили черные крылья и, обратившись гарпиями, вырвались из плоскости убогой стены, нацелив на зрителей свои хищные когти. Вслед за ними из светлого прямоугольника кинопроекции выползла ламия в модной шляпе, из-под полей которой мелькал жадный раздвоенный язык. А верхом на этом чудовище восседал коронованный Шапкой Мономаха упырь, обгладывающий человеческую руку с лохмотьями парадного гвардейского мундира и ошмётками золотого эполета.

– …Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Да очнитесь же!

Крик Белецкого разорвал морок.

Руднев понял, что не может дышать, и что сердце его сейчас разорвётся от ужаса.

– Дмитрий Николаевич! Опомнитесь! Посмотрите на меня!.. Дмитрий Николаевич!

Белецкий тряс Руднева за плечи и хлестал по щекам.

Чудовища исчезли из захламлённой комнаты. Движущаяся на стене картинка дёрнулась и оплыла от центра к периферии, оставив после себя лишь светящийся прямоугольник.

– Дмитрий Николаевич! Вдохните! Вдохните, я вам говорю!.. Вот так!.. Всё хорошо!.. Дышите! Дышите ровно!

Руднев с трудом проталкивал воздух в перехваченное спазмом горло, а потом лишь на крике смог выдохнуть. Сердце его заходилось, судорожная дрожь выкручивала каждую мышцу.

Постепенно припадок закончился, и он слабо спросил:

– Белецкий, что это было?

Перепуганный Белецкий смотрел на него расширенными от беспокойства глазами и боялся разжать пальцы, впившиеся в отвороты рудневского пиджака.

– Я не знаю! – запинаясь ответил он. – У вас был какой-то приступ… Как вы себя чувствуете?.. Вот, выпейте… – Белецкий, наконец, осмелился дать Дмитрию Николаевичу возможность сидеть самостоятельно и налил ему стакан воды из стоящего на столе графина. – Я приведу вам врача!

– Не нужно… Уже всё хорошо… Расскажи, что произошло…

Белецкий продолжал глядеть на Руднева с откровенной тревогой.

– Мы смотрели хронику… Потом вы начали бормотать: «Вервольф… Вервольф». А потом вы стали кричать что-то невнятное и перестали реагировать на мои слова. Казалось, что вы чем-то до смерти напуганы.

– К счастью, не до смерти… – пробормотал Руднев. – В отличии от Вер-Вольфа… Это плёнка его убила… Заставила, как и меня, увидеть кошмар наяву, от которого у бедного профессора случился апоплексический удар. Но пока не понимаю, как это произошло…

– Покажите руку, – приказал Белецкий. – И перчатку тоже снимите.

Он придирчиво осмотрел ладони и пальцы Руднева на наличие порезов и ссадин, а после внимательно и осторожно начал обследовать жестянку, в которой хранилась злосчастная плёнка.

– Вер-Вольф мог и вовсе не трогать ни коробку, ни плёнку, – заметил Дмитрий Николаевич. – Вряд ли он сам вставлял её в кинопроектор и уж точно не убирал обратно после того, как умер.

– Так, может, при нагреве плёнка выделяла ядовитый газ?

– В этом случае надышался бы и киномеханик, и ты тоже… Тут что-то более изощрённое… Что-то смертоносное для одного, но безопасное для другого… Или безопасное при соблюдении каких-то условий…

Руднев смотрел в пространство рассеянным взглядом, пытаясь восстановить в памяти всю сцену просмотра патриотической хроники. Белецкий снова заволновался.

– Дмитрий Николаевич! У вас опять вид какой-то отрешённый! Вы меня слышите?

– Ещё как слышу!.. Подожди!.. Дай подумать! – и тут Руднева осенило. – Скажи-ка, Белецкий, что происходило на экране, когда у меня начался припадок?

Белецкий растерялся.

– Точно не знаю. Я не особо смотрел на экран, поскольку видел эти кадры много раз. Их второй год перед киносеансами показывают. Так что я почти сразу отвлёкся на то, чтобы хоть слегка прибрать на диване и столе… А потом мне и вовсе не до кино было…

– Вот и разгадка! – провозгласил Руднев.

Он порылся в ящиках стола и извлёк оттуда огромную лупу со щербатой и засаленной ручкой и вынул плёнку из кинопроектора. Из-за прерванной прокрутки и непогашенной лампы большой кусок плёнки оказался расплавленным. Приложив начальный фрагмент хроники к оконному стеклу Руднев стал покадрово просматривать плёнку на просвет.

– Ты сказал, что я произносил слово «Вервольф»? – спросил он.

– Да, несколько раз. Не знаю, с чего оно пришло вам в голову.

– Я его прочёл, – Дмитрий Николаевич показал другу на один из кадров, продёрнул плёнку вперед и показал ещё один. – Видишь, внизу нацарапано? Видимо, из-за скорости смены кадров зритель не осознаёт надпись, но разум её всё равно воспринимает.

Руднев отмотал ещё кусок плёнки и наткнулся на место склейки. Между кадрами хроники был вставлен другой, к ней не относящийся. Это был крупный план человеческого лица, искажённого гримасой беспредельного ужаса. Такая же врезка повторялась снова и снова через ровные интервалы.

– Похоже, ваша гипотеза о внушениях находит своё подтверждение, – потрясённо проговорил Белецкий. – Это же настоящее психологическое оружие! По всей видимости, слово цепляет внимание и сосредотачивает на скрытых кадрах, порождающих, так сказать, зеркальный страх. Представляете, какие могут быть последствия, если такие вот фильмы отправят на фронт и станут демонстрировать нашей армии!

– Не думаю, что преступники смогут сфабриковать столько плёнки. Но одно неоспоримо, мы имеем дело с людьми, у которых в арсенале множество приёмов воздействия на человеческий рассудок и эмоции, а главное, они могут этими приёмами убивать.

Белецкий поёжился.

– Дмитрий Николаевич, мне страшно, – сознался он. – Вы знаете, я совсем не трус, но у меня мороз по коже! Имей мы дело с вооружёнными до зубов головорезами, это было бы опасно, но предсказуемо, а здесь совершенно непонятно, чего и с какой стороны ожидать. Я сам себе не доверяю! А вдруг эти месмеристы внушат мне убить вас?! И я превращусь в этакого Ваньку Бешеного и перережу вам горло! Дмитрий Николаевич, умоляю! Давайте немедленно отправимся в Генштаб или департамент полиции, пусть они спускают со сворок всех своих волкодавов!.. Дмитрий Николаевич, вы опять меня не слушаете!

Руднев и впрямь не слушал, вернее, перестал слушать, тщетно пытаясь ухватить внезапно мелькнувшую в его голове мысль. Но идея ускользнула, и он теперь даже не мог понять, что в словах Белецкого её породило.

– Белецкий, мы не можем идти ни в Генштаб, ни в министерства! – отмёл он предложение друга. – С учётом масштаба заговора, в нём наверняка замешаны их превосходительства. Так что для нас безопаснее выбирать себе помощников не столь высокого полёта.

Белецкий несколько секунд обдумывал слова Руднева, и был вынужден согласиться.

– Вы правы! Нам лучше не привлекать к себе внимание сильных мира сего… Что же мы делаем дальше?

– Мы должны попасть в Лисий Замок.

Глава 38

Превозмогая