Страшные сказки. Выпуск 4 - Мария Бондарева

заразой. Проходя по улицам городов, прося ночлега в замках и монастырских кельях, он приносил с собой дуновение смертельного ветра, запах тлена и разложения, вёл за собой полчища крыс. Крысы, сплетаясь хвостами, перебирая лапками, источали отраву. Через неделю на улицах смолкал смех, кончалось веселье и слышался траурный звон.

– Ну уж нет. Только не здесь, только не на Айоне.

Когда он вспомнил всё, то снова обрёл возможность бороться и если не победить, то хотя бы не проиграть. Старый еретик Ансельм и зеленоглазая ведьма Алиса – они должны жить, пусть и ценой его окончательной смерти. Да и какая это жизнь? Пустив в себя демона, он стал гораздо больше, чем человек, но в то же время и гораздо меньше. Он потерял свою бессмертную душу.

Бойд опрометью выскочил из кабинета и побежал по галерее в поисках келаря. В его голове созрел отчаянный план.

Увидев экзорциста, брат Ансельм отшатнулся и осенил себя крестным знамением. Он не мог видеть его истинный облик и смотрел всё на того же Бойда с прямым носом и холодными, стального цвета глазами. Но келарь явно что-то чувствовал, о чём-то начинал подозревать.

– Скорее, созовите братию. Пусть возьмут лопаты. Надо вернуться к развалинам. Мы не закончили дело у старой часовни.

Через полчаса трое монахов шлёпали вслед за доминиканцем по раскисшей тропе. Пыхтя и отдуваясь, рядом семенил брат Ансельм. Серое небо разродилось холодным дождём, но Бойду было жарко, лоб покрылся крупными каплями пота. Демон рвался на свободу, а экзорцист пытался его удержать. Осмелевшие крысы серыми тенями сновали рядом с тропой. Шелест травы, завывание ветра и мерный рокот прибоя казались Бойду траурным гимном, который поют бесы в самой преисподней.

Вот показались остовы каменных стен и свежезарытая яма с надгробным камнем. Под тяжёлым валуном экзорцист упокоил чудовище, теперь же ему самому предстояло лечь в тёмное чрево могилы.

– Копайте, – приказал он.

Маленькие, толстые, испуганные монахи принялись рыть землю. Когда яма стала достаточно глубока, Бойд спустился на дно и лёг в мокрую жирную землю.

– Прощайте, брат Ансельм. Ни о чём не спрашивайте. Многие знания – многие беды. Просто заройте меня и поставьте сверху камень побольше.

Экзорцист поёрзал, устраиваясь поудобней, потом достал кинжал. Самоубийство – страшный грех, но он не видел другого выхода.

– Давайте же! Зарывайте! – с этими словами Бойд вонзил лезвие себе в грудь.

Он ожидал боли, но ничего не почувствовал. А вот демон внутри него страшно выл и бился в чудовищных корчах. Сверху упала первая горсть земли, и вместе с ней десятки, нет, сотни крыс ринулись в яму. Бойд был всё ещё жив. Сверху падали тяжёлые комья, летели серые тела, слышались слова заупокойной молитвы, которую читал брат Ансельм. Вскоре всё стихло, экзорцист оказался в полной темноте. Влажная, глинистая земля давила на грудь, но тело не хотело умирать. Тогда он взмолился:

– Господи, если ты слышишь меня, сжалься! Дай мне покоя! Дай мне наконец умереть!

Низкое серое небо молчало. Время плавилось горячим свинцом. Пойманный в ловушку демон когтями скрёб воспалённый мозг. Бойд понял, что пройдут годы, века, тысячелетия, а он всё так же будет существовать в странном и страшном посмертном лимбе. Ведь сказал же Одран, что нет ни рая, ни ада. И Бог не таков, каким мы хотим его видеть.

– Неисповедимы твои пути, Господи!

Александр Гуляев

Тула

Рыжий

– Эй, рыжий! – слышу я за спиной и испуганно вжимаю голову в плечи.

Но вслед за этими словами ничего не происходит, и я осторожно поворачиваюсь в сторону голоса. Слава Богу, это всего лишь тётка Тамара. От неё никаких неприятностей точно не будет. Так, поворчит разве что немного. Но она на всех ворчит. Говорят, всю жизнь такой была, даже смолоду.

– Куцы прёсьси-то? Почти ночь на дворе! Али не слышал: Павка Никиткин пропал!

Как такое не слышать? Слышал, конечно. В нашей деревне новости вмиг расходятся, даже если у кого кошка окотилась. А уж такие-то и подавно.

– Слышал, тёть Тамар, – отвечаю я, потупив голову. – Я вот токмо до колодца, вода в доме закончилась.

– Ох, бедовый! – И тётка Тамара укоризненно мотает головой. – За цельный день воды не мог набрать? Ладно, дуй быстрее, а я тут постою, пригляжу за тобой, раз некому больше.

И, видимо, что-то вспомнив, истово крестится.

– Я мигом, тёть Тамар!

Лечу к колодцу, а вёдра весело позвякивают на коромысле. Мне достаточно опустить и поднять колодезную цепь один раз: по два полных ведра воды нести до дома бывает тяжеловато, а по половинке – оно в самый раз.

Тамара зорко смотрит, как я скрываюсь за своей калиткой, и только потом уходит в избу. Она одна из тех немногих, кто в общем-то неплохо относится к бедному сироте.

Бедный сирота – это я, Ванька. Но все обычно зовут меня «Рыжий», так что я даже по утрам, глядя на себя в осколок зеркала, несколько раз повторяю по слогам: «Ba-ня». А то, чего доброго, и сам забуду, как звать. Правда, Рыжим тоже можно назвать по-разному. Одни, как та же тётка Тамара, – скорее по привычке, а другие – аккурат как исчезнувший Павка – с издёвкой, дразнясь, нешто я урод какой.

Помню, проезжала как-то через нашу местность одна городская семья. Знать, путешественники какие-то. Я, конечно, глазел с обочины на такое-то диво. И девочка, одетая не по-нашенски, совсем маленькая, вся в каких-то кружевах и бантиках, показала на меня пальцем и сказала тонким голоском: «Мамочка, смотри, какой мальчик солнечный». А высокая женщина улыбнулась ей в ответ и помахала мне рукой. Хорошие люди.

Так что никакой я не рыжий, а вовсе и солнечный, вот!

Родителей я не помню, словно их никогда и не было. Воспитывал меня дедушка Константин Макарыч. Уважаемый был в деревне человек, не то, что я. Слова ему никто не мог поперёк сказать. Да и попробуй тут скажи, когда Константин Макарыч быка кулаком промеж глаз с одного удара валил. На спор, ежели выпьет. Силы ого-го сколько было, на пятерых хватит.

И весёлый был, тот ещё затейник. Особливо если выпить, опять же. Любитель был, признаться, Константин Макарыч до хмельного. Бывало, примет с утра стаканчика три, возьмёт оглоблю побольше да как сиганёт по улице в одних портках, а оглоблей над головой крутит, да быстро так. «Я, – кричит, – Мельница! А ну, давай, кому чего перемолоть?» Шутки, значит, у него такие.

Девки со смехом врассыпную,