Страшные сказки. Выпуск 4 - Мария Бондарева

Он-то меня тоже всё больше Рыжим звал, вот остальные и подхватили. Но Константин Макарычу можно было, чай, не чужой человек. Я бы без него совсем пропал. Кто б меня тогда уму-разуму научил? Хотя рука у деда ох и тяжёлая была. Доставалось мне порой крепенько. Но такая уж она, видать, наука, что полдня потом на зад сесть не могёшь.

Только вот случилась беда с Константин Макарычем. Скоро уже год будет, как я один бедую. Одному куда как труднее, но кое-как хозяйство поддерживаю. Да и из деревенских, глядишь, кто-нибудь да подсобит в чём. Забор, там, поправить помочь или пирожком угостить. Из тех, кто подобрее. А остальные – это вот это «рыжий, рыжий, куда прёшь». Тяжко мне без тебя, дедушка, очень тяжко.

Поел картохи с хлебушком, запил водой – и стало как-то повесельше. Но к пустой избе всё никак не привыкну. Ну то есть как к пустой? Без дедушки. Сейчас бы, наверное, сидел Константин Макарыч на скамье, шумно хлебал чай с сахаром вприкуску да щурился на огонь. А может, и рассказывал бы что интересное, если настроение было.

Рассказчиком дедушка был – заслушаешься. Он ведь где только в жизни не побывал, кем только не работал, прежде чем тут, в деревне, осесть. Всяких диковинок насмотрелся. И про ночи белые рассказывал (это когда ночь, а светло, словно день), и про сияние северное – вот уж, поди, красота!

Хотя дивности всякие – они в разных местах могут случиться. Даже в наших краях. Дед сказывал, что в молодости гулял он как-то на свадьбе в соседнем селе. Жаботино, кажется. Сейчас от того села одно название и осталось. Ну так вот. Выпил Константин Макарыч самогона местного преизрядно, выдрал жердь из забора и давай на улицу – в игру, значит, свою любимую играть.

А только все, кто на улице был, не от него врассыпную, а напротив – с визгами да воплями к нему за спину. Остановился дед, озадачился: что ещё за такое творится, никаких тебе юбок вздымающихся, это же никакого веселья нет.

Смотрит Константин Макарыч, а навстречу ему со всех ног, точней, копыт, свинья несётся. И такая свинья, что всем свиньям свинья. Окраски какой-то буро-пегой, какой у свиней отродясь не бывает, ростом почти с молодого бычка, глазищи злющие, а клыки – что у твоего кабана. А один клык свежей кровью перемазан. Знать, задела кого бешеная свинья, оттого все и бежали толпой, на оглоблю Константин Макарыча внимания не обращая.

И летит этакая страхолюдина прямиком на моего деда. Ну, тот никогда робкого десятка не был, а уж опосля самогона и подавно. Упёрся ногами покрепче, дождался, когда страшилище подбежит, да поперёк рыла оглоблей и перетянул. Взвизгнула свинья и с копыт повалилась. «Ну всё, – подумал Константин Макарыч. – Насмерть зашиб». Ан нет. Полежала та свиноматка минуты две, хрюкнула, поднялась на ноги и дала стрекача.

А на следующее утро пришла к дедовой жене, бабушке моей Маланье, вдова одна с того Жаботина. Лицо белой тряпкой перевязано, разговаривает, а сама аж кривится от боли. Смотри, мол, Малаша, чего твой Коська непутёвый спьяну учинил.

Так что чудеса – они порой рядом совсем, только руку протяни. Это я только, сколько руки ни протягивал, никаких чудес так и не видал. Невезучий я, невезучий.

Теперь только мы с Чернышом вдвоём в избе и остались. Черныш – это котейка мой. Старый уже, на один глаз не видит, а всё одно – живое существо. И не обидит никогда. Наоборот даже: доковыляет до меня, заберётся на колени и песенки свои кошачьи поёт. А от них и на сердце какая-никакая радость. Вот кошки – они не человеки, а ещё говорят, что в них души нет. Врут, небось. У моего Черныша точно есть. Может, маленькая да кривая на один глаз, а всё равно есть, никак не может не быть.

Так я и заснул на скамейке, у печки пригревшись, с Чернышом на коленках.

Вдруг раздаётся скрип открываемой двери, и я вскакиваю со скамьи, просыпаясь. Недовольный Черныш, мявкнув, сваливается с коленей, сумев, как и все кошки, приземлиться на все четыре лапы, и начинает злобно шипеть, что для него вообще нехарактерно. Я же запер дверь на щеколду. Или нет?!

Сердце испуганно подпрыгивает куда-то к самому горлу, а в комнату заходит Константин Макарыч собственной персоной, насмешливо ухмыляясь половинкой рта. Вторая половина, как и вся правая сторона лица, выглядит как густой мясной фарш, из которого торчит наружу белая кость.

– Ну что, Рыжий, – говорит дедушка, – совсем взрослый стал? Пожалуй, можешь уже и стаканчик со стариком махнуть.

И Константин Макарыч протягивает руки к буфету. А руки-то у него грязные-грязные. И фуфайка такая же грязная, а с неё на пол падает земля и прелые листья.

Бутылки в буфете, конечно, никакой нет, и дедушка резко разворачивается ко мне, недобро глядя оставшимся глазом.

– Никак вылакал всё, поганец? – шипит Константин Макарыч. – А ну-ка, скидывай портки!

При этих словах я падаю со скамьи и просыпаюсь теперь уже окончательно. Из угла на меня недоумённо смотрит до этого мирно дремавший на полу Черныш. Привидятся же страсти такие!

Но дверь я на всякий случай проверил ещё раз. Заперта была, как и должно быть. А потом уже лёг спать, как положено, раздевшись и под одеяло. И проспал до первых петухов. Слава Богу, никто больше не являлся.

Петушок будит меня кукареканьем точно в срок. Пора задавать скотине корма. Хозяйство у меня небольшое, но работы требует. Один порось, гусак с гусыней, петушок да четыре курочки. Не считая Черныша, само собой. Надо потом, пожалуй, на реку сходить. Авось да поймаю чего. Не только себе на ужин, но и скотинке сварить. А то худые они у меня: корм беречь приходится, давать строго по норме.

И тут я понимаю, чего дедушка во сне являлся. Сегодня же аккурат год исполнился, как Константин Макарыч преставился. Навестить надо. А рыбалка подождёт – путь неблизкий. Схожу на вечерний клёв, Бог даст.

Крадучись, иду по деревне. Авось никто из моих обидчиков не увидит и следом не увяжется. Без них тошно, день-то ведь сегодня какой.

Когда деревня скрывается за поворотом, я облегчённо выдыхаю. Повезло. Никто не увидел. Срываю по дороге то там, то тут остатки поздних осенних цветов. Негоже к любимому дедушке с пустыми руками приходить.

Только порадовался-то вот преждевременно. Я встречаю их