Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Ройс кивнул бармену Джеральду и заказал виски-сауэр, под стать своему настроению. Управившись с первой порцией и приступив ко второй, он заметил женщину из дома напротив, стоявшую в глубине забитого бара.

Ройс выяснил ее имя, получив информацию от одного из своих парней, и быстро составил досье. Итак, Шелли Джексон: опытная специалистка по целому ряду китайских диалектов, совсем недавно устроилась в «Колтек» референтом по культуре. По рабочим нуждам она нередко отправлялась в командировки и посещала встречи на дипломатическом уровне – то есть не на заводах, а в совершенно иных сферах, закрытых от Ройсова интереса. Дочь богатеньких родителей, выпускница Лиги плюща, она очень много путешествовала. Замужем не была, но регулярно меняла половых партнеров – влиятельных, богатых мужчин старше нее самой, как правило. Ройс заключил, что эта Шелли – из породы людей, ищущих близости к власти, наслаждаясь ею при этом в чистом виде, не преследуя особых материальных выгод.

Сегодня она щеголяла деловым костюмом – белая блузка и серая юбка – и беседовала с высоким худощавым мужчиной средних лет, одетым в свободную шелковую рубашку и льняные брюки на подтяжках. У него были длинные темные кудрявые волосы. Ройс его определил как восточноевропейского «трэшера», балканского бандита, чей стиль одежды явно отставал от возраста. Его звали Мэнни По, ну или Маникевич По – как-то так; банкир-инвестор, завсегдатай бильярдной. Балканец что-то прошептал Шелли, и та рассмеялась.

Шелли Дж., с темными волосами, уложенными в короткую стрижку, напомнила Ройсу о его бывшей возлюбленной Дженни. При виде ее прически щеки у Ройса вспыхнули – от чувственных воспоминаний, от тайного и сокровенного знания о том, какие манящие сокровища скрываются под этим ее скромным, застегнутым на все пуговицы нарядом. Она продолжала беседу с балканцем и не обратила на Ройса внимания, даже не удостоив благодарностью за напиток, заказанный для нее через Джеральда.

Ройс взял бутылку бурбона «Револьвер» и отправился на поиски Койна в бильярдную. Койн, с растрепанными волосами и рубашкой нараспашку, ленно возлежал на кожаном диване, рядом с пуфиком, где стояли его туфли. Он дымил дорогими сигарами «Кохиба», наблюдая за игрой в баккара. Незнакомые Ройсу мужчины, чьи лица скрывались в густом сигаретном дыму, клубившемся на фут-два выше их голов, исчезли из его поля зрения. Ройс устроился напротив Койна и залпом осушил свой бокал.

Койн присвистнул.

– Вот это да. Ты прямо как тигр, вырвавшийся из клетки.

Какое-то время они болтали о семье и жизни в Америке, и когда алкоголь начал действовать, Ройс невзначай перевел разговор на мать Койна, Мэри, и ее новый круг общения. Койн выразил свое недовольство новыми увлечениями матери.

– Проклятые назойливые старицы, – сказал он.

– О ком ты?

– Мама так их называет. Их около дюжины – этакий чайный клуб без чая. Я ей сказал: «Невежливо называть их старухами», а она мне в ответ: «Они сами себя так называют». Там есть одна, кажется, Агата, – убежденная феминистка. Постоянно говорит о патриархальном угнетении – о «маскулинном эйджизме», вроде бы так, – особенно в отношении пожилых женщин. Ее натурально заедает, как пластинку. Она говорит, что нужно использовать всякие звучно припечатывающие термины – «карга» или «старица», – чтобы расширить их права и снять стигму.

Мэри проводила большую часть времени с

подругами, что, казалось бы, должно было порадовать Койна, учитывая его опасения о том, чем займется его мать на новом месте. Но прошло несколько месяцев, и его начало беспокоить нечто иное – необъяснимая перемена в поведении местного женского сообщества.

– Бинго и вязание, – попытался пьяно успокоить его Ройс. – Не думаю, что есть повод для беспокойства.

– Не знаю. Они осуждают мой образ жизни; миссис Грант – та самая женщина-инвалид на коляске, помнишь? – говорит, что я слишком часто меняю молодых партнерш, а вот старых женщин игнорирую. Вот же дура! Интересно почему! А мама куда-то пропадает надолго – на прошлой неделе я заметил, что она вернулась домой только под утро. Пробралась этак тихонько – ведет себя как пятнадцатилетняя девочка.

– Второе детство. Полагаю, Агата решила возродить женское движение и пригласила твою мать в члены общества.

– Может быть. Ее подруги… Я тут случайно узнал, что Агата специально устроилась в компанию администраторшей, чтобы раздобыть квартиру в «Ларсе».

– Ты следишь за подругами своей матери? Негодяйчик маленький.

– Похоже, Агата пересекла полмира, только чтобы поселиться в этом комплексе. Знать бы, что у нее на уме.

– Я заметил, что они куда-то уходят посреди ночи, – поделился Ройс. – Тут явно какие-то странные дела творятся.

– Да, они собираются по ночам. Ходят в какие-то шествия. Чокнутые ведьмы!

– Шествия, значит?

– Ну да, поклонение Черному Ленивцу. – Койн затянулся и выпустил струйку дыма в сторону медленно вращающихся лопастей потолочного вентилятора. – Эта Агата одержима религией, она собрала целую секту. Мама говорит, что это известное в Юго-Восточной Азии сестринство. У них идея – что-то вроде пассивно-агрессивного протеста против векового господства мужчин, что, если задуматься, имеет под собой хорошие основания. Бунт против практики бинтования ног, например. В нашем районе какая-то запредельная концентрация последователей веры – словно они собрались для поклонения гуру, живущему где-то тут, под боком… возможно, в трущобах… в одном из этих бедных многоквартирных домов.

– Черный Ленивец? Странное имя для гуру. Почему именно «ленивец»?

– Готорн, а я откуда знаю? Подкати к одной из этих милых дам и дознайся сам. Я, быть может, запомнил неправильно. Может, не ленивец, а хорек какой-нибудь или горностай.

– Верно, да и какая разница. Нам еще только, нормальным взрослым людям, не хватало обсуждать черных хорьков! – Ройс отсалютовал Койну бокалом. Койн в ответ звякнул льдом в стакане с виски, меланхолично рассматривая напиток на свет. – Как бы то ни было, за этими полуночными шествиями стоит Агата. Подношения богине Луны и прочая ерунда. Я не разбираюсь в религиозных бреднях.

– А я тем более. Я до сих пор страдаю от головных болей после воскресной школы.

– Как только я завязал с походами в церковь – спалил к чертям свой первый костюм для причастия и больше по жизни не заморачивался. Но моя мама выросла католичкой – и исправно посещала службу в Бонэмском соборе. Ей не к лицу языческая хрень.

«А все-таки он маменькин сынок», – сделал Ройс пометку про себя.

– Не принимай близко к сердцу. Моя дорогая мамочка тоже проходила через период увлечения философией нью-эйджа. Она даже пыталась установить контакт с атлантами.

Выпал весьма удобный момент – подмешать ложь, чтобы успокоить Койна и укрепить их отношения. На самом деле мать Ройса была лютеранкой, и ее духовные