Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

к панике, а потом вдруг понял, что она знала о присутствии в доме постороннего. Она с ним играла. И он тотчас же взбеленился. Это всего лишь старуха, ее тело под длинным белым платьем, несомненно, такое же тощее, как руки, она сумеет лишь закричать, когда увидит его, она не помешает ему уйти. Через минуту он опоздает на работу. Нед распахнул дверь кухни и уверенно направился по коридору.

При виде того, как она подняла телефонную трубку, он запнулся. Возможно, звонит в полицию. Он ничего не сделал, а свою страницу из Библии пусть забирает. Но женщина положила трубку рядом с телефоном. Почему? Чтобы старик не дозвонился?

У телефона она стояла, согбенная, а когда захотела разогнуться, то ухватилась за две стойки перил, чтобы не потерять равновесие. Они громко заскрипели и согнулись по направлению друг к другу. Нед застыл в замешательстве. Он все еще не понимал, как реагировать, когда женщина повернулась к нему, и он увидел ее лицо. Ту его часть, что еще оставалась на черепе.

Он стоял как столб, пока она не начала наступать на него, ногтями выдирая новые полосы обоев на стенах. Все, что он видел – ее выпуклые глаза, не облаченные плотью. Разум сдался быстрее, чем тело, столкнувшись с жутким озарением. Он понял, почему это существо позаботилось о том, чтобы старик не помешал закончить начатое. Звонки хозяина дома были адресованы вовсе не автоответчику. Он всего-навсего выключал охранную сигнализацию.

Нейпир-Корт

Альма Нейпир села в постели. Пять минут назад она отложила «Victimes du Devoir» [14], чтобы откашляться, а потом окинула спальню тяжелым взглядом; стеклянные панели на приоткрытой двери, ведущей на лестницу, лучились холодным светом октябрьского солнца, отбрасывая его на обои в цветочек и стеклянные дверцы книжного шкафа, отчего те ослепительно сияли, однако стоявший на шкафу метроном по-прежнему находился в тени, как и пюпитр в углу. Ей показалось, что кто-то поднимается по лестнице. За блистающей дверью царили сумерки, в которых, как мнилось Альме, вот-вот должен был появиться человек. Часы внутри стеклянной трубки показывали 11:03. Видимо, сейчас придет Морин. А потом она подумала: может, родители?

Вдруг они все-таки решили отказаться от поездки в отпуск? Альма мечтала о двух неделях покоя, раз уж простуда приковала ее к постели; на то, чтобы во всем разобраться и понять, как добиться желаемого, требовалось время – и теперь, прислушиваясь к звукам за дверью, она ощутила нахлынувшую тоску. Неужели так трудно предоставить ее самой себе на столь недолгий срок? Они что, не доверяли собственной дочери? Тишина сгущалась, и тьма на лестничной площадке как будто подрагивала. «Кто там? Это ты, Морин?» – позвала она и закашлялась. Темнота опять шевельнулась. Ничего подобного, сказала она самой себе и попыталась разжать кулаки. Поднесла один к лицу: мизинец подергивался. Ну что за ребячество, опять упрекнула она себя, где же твоя сила духа? Выскользнула из теплого кокона, надела тапочки и халат, спустилась вниз.

Дом пустовал. «Видишь?» – произнесла она вслух. Чего еще следовало ожидать? Альма вошла в кухню. На подоконнике стояло лекарство, купленное матерью. «Так не хочется оставлять тебя одну, – сказала та пару часов назад. – Обещай, что примешь его и будешь лежать в постели, пока тебе не станет лучше. Я попросила Морин купить все необходимое, раз уж она пошла по магазинам». «Мама, – запротестовала Альма. – Я могла бы сама попросить. Она же моя подруга». «Знаю, моя забота чрезмерна, и знаю, что меня за это не будут любить сильнее…» О господи, подумала Альма, сколько сил ушло на то, чтобы ее успокоить, забыв про подруг; какая уж тут любовь. Выходя из спальни – отец в это же самое время запихивал последний чемодан в машину, – мать проговорила: «Альма, не хочу говорить про Питера, как ты и сама прекрасно знаешь, но все-таки ты обещала…» «Как уже было сказано, – ответила Альма слегка резким тоном, – я больше не намерена с ним встречаться». Эти отношения закончились. Она бы хотела, чтобы закончилось и все прочее, чтобы никто больше не пытался сделать ее своей собственностью, рискуя полностью уничтожить; она бы хотела остаться наедине со своей музыкой. Но в ближайшие два года этой мечте не суждено было сбыться. Бутылочка с лекарством от простуды будто воплощала в себе необоримое материнское влияние в доме. С точки зрения Альмы принимать его было признаком слабости. Но от кашля ужасно болело в груди; в конце концов, мать ей это не навязывала, принимать или нет – её собственное решение. Альма налила лекарство в мерную ложечку и проглотила. Потом решительно прошла по коридору мимо гостиной (в одном зеркале отражался отцовский письменный стол), столовой (другое запечатлело материнские цветочные композиции под стеклянными колпаками) и – этажом выше – мимо материнских викторианских валентинок, висевших в рамках над резными перилами. Потом приказала самой себе лечь в постель и прочитать еще сцену из «Victimes du Devoir», пока не приехала Морин. Если продолжать в том же духе, в Бричестерский французский кружок ей никогда не попасть.

Но едва Альма забралась под одеяло, пытаясь сберечь сохранившееся тепло, ее запоздало встревожило что-то, увиденное совсем недавно. Там, в коридоре… что-то было не так? Альма поняла: поднимаясь по ступенькам, она краем глаза заметила отражение в зеркале в прихожей. На вешалке висело пальто Морин, но самой Морин не было. Да-да, какой-то смутный силуэт вырисовывался на фоне входной двери. Почти решив разобраться с этим, Альма сказала самой себе: дом пуст, в нем никого нет. Ну да, она попросила Морин проверить историю дома в библиотечных подшивках «Бричестер Геральд», но вовсе не потому, что поверила в намеки, которые услышала как-то раз в магазинчике на углу, прежде чем вмешалась мать, сказав ей: «Ну же, Альма, зачем тебе такие ужасы?» и хозяину заведения: «Да какие привидения, о чем вы говорите! Боюсь, мы, жители Севернфорда, такие вещи уже переросли!» Если Альме показалось, что в холле кто-то есть, это означает лишь то, что она бредит. Она попросила Морин заглянуть в подшивки, просто потому что хотела как следует узнать этот дом и разобраться с ним. Теперь же была полна решимости перестать думать о своей комнате, как об убежище, где ее защищает музыка. Прежде чем покинуть это место, она хотела с его помощью немного повзрослеть.

Темнота на лестничной площадке всколыхнулась. Альма объяснила это тем, что глаза устали, и комната вновь приняла ее в свои объятия. Она достала флейту из футляра, восхитилась длиной и