Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

блеском инструмента, совершенством формы и тем, как безупречно он лежал в ее пальцах. Она сейчас не могла играть – если пыталась, начинала кашлять, – но все равно флейта как будто хранила в себе заряд красоты. Закончив любоваться, Альма положила инструмент обратно в длинную черную коробку.

– Ты уходишь в свою комнату и погружаешься в музыку, – сказал Питер, упрекая Альму за бегство от Хиросимы, условий жизни в Нижнем Бричестере и всех ужасов, которые, по его мнению, она должна была встретить лицом к лицу. Все кончено, быстро сказала себе она, и дом пуст. Но все же ее взгляд постоянно отвлекался от «Victimes du Devoir».

Опять шаги на лестнице. На этот раз они, несомненно, принадлежали Морин. Другие шаги – которых Альма, разумеется, не слышала – были смутными, в некотором роде бесполыми. Она подумала, что спросит Морин, не оставила ли та свое пальто в прихожей; возможно, подруга вошла, пока Альма спала, воспользовавшись одолженным ключом. Дверь открылась, и отраженный в стекле свет погас, в комнате потемнело. Нет, подумала Альма. Вникать в детали того, что могло быть галлюцинацией – признак слабости.

Морин бросила сумку и чихнула.

– Кажется, я заразилась от тебя, – пробубнила она.

– О боже. – Настроение Альмы пропало вместе с ушедшим светом из-за решения промолчать. Пришлось подыскать тему для разговора, чтобы отвлечься. – Уже знаешь, когда пойдешь учиться на библиотекаря?

– Еще не решила. Знаешь, мысль о карьере старой девы начинает меня угнетать. Рада, что тебе такая участь не грозит.

– Не стоит унывать, – посоветовала Альма, беспокойно раскладывая книги на покрывале.

Морин изучила названия.

– «Victimes du Devoir», «Thérèse Desqueyroux» [15]. Французский оригинал, господи. Ну зачем ты так мучаешься?

– Хочу быть интересной молодой женщиной, – мгновенно ответила Альма. – Уверена, что уже рассказывала тебе, как меня мучает совесть из-за безделья. Репетировать я не могу, потому что простужена. Надеюсь, все пройдет до концерта в Кэмсайде. Кстати, ты не могла бы одолжить мне свой транзистор на денек? Хочу послушать музыкальную передачу. Это меня успокаивает.

– Ладно. Только не сегодня, в час мне на работу. Знаешь, я думаю… впрочем, неважно.

– Продолжай.

– Ну тогда знай, что я согласна с Питером. Невозможно наслаждаться покоем и красотой, не закрывая глаза на окружающий мир. Разве он не говорил, что искать покоя в музыке – все равно что стремиться к полному отсутствию ощущений, осознанности?

– Говорил, и ты в курсе, что я на это ответила. – Альма невольно вспомнила: он находился здесь, в ее комнате, слушал полированный проигрыватель, стоявший на полке в книжном шкафу, – и она, чувствуя его неодобрение, погружалась в отчаяние; почему он не смог остаться тем сильным, прямолинейным мужчиной, которым Альма восхищалась и которого полюбила? «На самом деле, дорогая, это признак незрелости, – заявил Питер. – Не могу отделаться от ощущения, что ты хочешь отречься от человечества и его страданий». Альма обвела взглядом комнату. Это было ее убежище, защита от царившего снаружи хаоса, от ужасных сторон жизни.

– Но ведь даже ты ценишь красоту музейных экспонатов, – сказала она Морин.

– Наверное, потому я там и работаю. Я восхищаюсь экспонатами, да, но во многих случаях для этого приходится закрывать глаза на их мрачную историю.

– Почему вы с Питером вечно выискиваете всякие ужасы? Как насчет этого дома? В нем есть красота. Этот проигрыватель… им можно любоваться, представляя себе, какое мастерство в него вложено. Разве он тебя не радует?

– Ты же знаешь, что мы, сторонники левых, придерживаемся функциональной эстетики. Ну, раз такое дело… – Морин выдержала паузу. – Если ты так относишься к дому, тебе лучше не знать, что я о нем выведала.

– Продолжай, я хочу послушать.

– Как скажешь. Подшивка «Бричестер Геральд» оказалась бесполезна – в ней сообщалось о смерти владельца, и только, – но я наткнулась на главу в книге Памелы Джонс о местных домах с привидениями, в которой приводятся подробности. Последний хозяин дома потерял целое состояние на фондовой бирже – я не знаю, как именно, я в таких вещах, конечно, ничего не смыслю – и стал затворником. Худшее впереди – ты уверена, что хочешь узнать?..

В общем, он сошел с ума. Твердил, что из дома пропадают вещи, и винил в этом какую-то сущность, поселившуюся рядом – она якобы появлялась у него за спиной или насмехалась над ним из пустых комнат. Наверное, у него начались галлюцинации из-за этого вида…

Альма присоединилась к подруге у окна.

– Почему? – не согласилась она. – По-моему, это красиво.

Она восхищалась двором перед домом, каменными колоннами, обрамляющими чугунные завитушки ворот; по дороге за воротами прошла сутулая женщина, толкая тачку, из которой вываливался огромный матерчатый мешок с бельем. Альма снова почувствовала себя подавленной; сцена была испорчена.

– Прости, Альма, – сказала Морин; ее холодная рука коснулась пальцев подруги.

Та, слегка хмурясь, забралась под одеяло.

– Прости, – повторила Морин. – Хочешь услышать, чем все закончилось? Ну, откровенно говоря, банальная история. Он отравился газом. В книге Джонс есть что-то про предсмертную записку – разумеется, безумную; якобы он хотел «раствориться в доме, поскольку больше ничего не осталось», что бы это ни значило. Потом начали рассказывать байки: люди видели, как кто-то очень высокий и худой лунными ночами стоял у передней двери, а один человек заметил в окне верхнего этажа силуэт, качавший головой из стороны в сторону, как метроном. А, еще соседу приснилось, что «дом звал на помощь» – в книге это как-то объясняется, но я, увы, ничего не поняла. Мне не следовало тебе все это рассказывать, ты же будешь тут одна до вечера.

– Не переживай, Морин. Очаровательная страшилка.

– Красноречивая ремарка. Ты закрываешь глаза на те события, которые случились на самом деле. Подумать только, он жил в этом доме, владел этими комнатами, принимал здесь пищу, спал… ты забыла, что этот человек когда-то существовал, был настоящим. Интересно, в какой комнате…

– Не нуди, – перебила Альма. – Ты совсем как Питер.

– Бедняга Питер, ты сегодня то и дело поминаешь его недобрым словом. Он же придет вечером, чтобы тебя защитить.

– Не придет, потому что мы расстались.

– Тогда могла бы сразу попросить меня не упоминать о нем. Но, господи, как это случилось?

– О, еще в пятницу. Не хочу об этом говорить. – Они вышли к входной двери рука об руку и, как обычно, поцеловались, когда Питер повернул ключ в замке; отец ждал в холле. «Послушай, Питер, это не может продолжаться…» Альма знала, что слова вложила в него мать; отец был слишком слабовольным, чтобы действовать самостоятельно. Она увлекла Питера на кухню, в отчаянии говоря: «Уходи, милый,