Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

появилась комната. Мебель казалась объятой мягким покровом бреда. Альма пылала. С трудом натянула халат и увидела, что часы показывают 12:05. Уже за полночь, а Морин так и не вернулась? Потом Альма сообразила: часы остановились – наверное, где-то в то время, когда ее подруга ушла. Ну да, с какой стати Морин возвращаться; неодобрение ее оттолкнуло. Значит, у Альмы не будет ни транзистора, ни способа определить время. Словно воспарив – бесплотная, бесцельная, утратившая все ощущения, – она приблизилась к окну в поисках какой-нибудь подсказки, но улица была пустынной, как бывает в любой час после наступления темноты.

Отвернувшись от стекла, Альма увидела свое отражение в зеркале; позади, слева, стояла кровать. Это было неправильно; кровать на самом деле стояла справа. Или в зеркале все менялось местами? Альма собралась вновь повернуться, но застыла; завершив начатое, она бы увидела замершую в ожидании фигуру с протянутыми руками, с неполным лицом, как на одной из тех вьетнамских фотографий, которые ей так настойчиво подсовывал Питер… Мысль подарила ей свободу; она повернулась и увидела пустую комнату. Выходит, бред закончился. Она решительно выключила свет и поплелась на лестничную площадку.

На обратном пути, проходя мимо комнаты матери, Альма ощутила непреодолимое желание войти. В шкафчике между двумя односпальными кроватями стояли книги Бетчемана, что-то про Грецию, что-то историческое про долину реки Северн. Кровати были застелены очень аккуратно, словно в гостиничном номере, куда входишь впервые. Когда Питер оставался на выходные, ее отец переселялся в эту комнату. Ее отец… Он каждый вечер уходил в паб с друзьями; не мстил жене, просто ей не сопереживал и не собирался подстраиваться под ритм ее домашней жизни. Когда мать обвинила Альму в том, что та собирается «выйти замуж за мужчину ниже себя по статусу», она говорила о собственном браке. Почувствовав обманчивую свободу из-за отсутствия родителей, Альма начала понимать враждебность матери к Питеру. «Ты – красивый негодяй», – однажды сказала ему ее мать. Альма безошибочно определила, что здесь-то и кроется причина враждебности – матери не давало покоя, что она опустилась до комплимента, который считала желанным, но осознала, что тем самым продемонстрировала, на какую вульгарность способна. Теперь Альма поняла, что происходит на самом деле: мать, вынужденная вновь спать в одной комнате с мужем, была вынуждена признать, что их отношения обернулись катастрофой, и эти чувства она проецировала на любовь Альмы и Питера. Альма испытала облегчение; если она поняла своих родителей, возможно, однажды сумеет вновь их полюбить, как сумела в конце концов понять, что отец, купив Нейпир-Корт, исполнил свою мечту владеть домом в Бричестере – отец, который пытался поговорить с Питером, хотя тот ни разу не проявил желания побеседовать (вероятно, потому что не мог, но это уже не имело значения), а потом ушел прочь, насвистывая «Освободи меня», как и на следующий день после их разрыва, что было, как показалось Альме, в некотором роде бесчувственно. Даже это она могла понять. Чтобы закрепить свое понимание, она выключила свет и закрыла дверь.

Тотчас же перед зеркалом матери возник силуэт, расчесывающий волосы длинными пальцами. Альма сумела не вздрогнуть; она быстрым шагом приблизилась к своей двери, открыла – за дверью была чернота – и подошла к кровати. Потянулась к ней и упала на колени; кровати не оказалось на месте.

Пока Альма стояла на коленях, дрожа, дом вокруг нее менял облик; темные коридоры и комнаты, вопреки ее молитвам, не пустые, глядели безжалостно, наваливались всей тяжестью. Она с трудом поднялась на ноги и схватилась за шнур лампы, почти коснувшись лица с дырой, которое исчезло, когда зажегся свет. Кровать обнаружилась в нескольких дюймах от ее колен – ну да, именно там, где была, когда Альма вышла из комнаты. Но это не успокаивало. В доме находилось нечто, превосходящее тьму; в теплом и гостеприимном жилище она больше не чувствовала себя в безопасности, будучи одной. Одолжил ли Питер ключ у Морин? Альма вдруг понадеялась, что да; тогда она оказалась бы в его объятиях и призналась, что дала обещание матери, так как была в отчаянии; она жаждала его защиты и верила, что тогда смогла бы принять всевозможные ужасы, если он этого потребует.

Она высматривала Питера из окна. Однажды Питер остался на ночь и пришел к ней в спальню… Альма сосредоточилась на дворе; тот казался отрезанным от мира, как тюрьма. Заслоненные столбиком ворот маяки по обе стороны пешеходного перехода обменивались бессмысленными сигналами; она подумала о других таких же, мигающих глубокой ночью на холодных пустынных проселочных дорогах, и поежилась. Он вошел в ее комнату; они ласкались и шептались украдкой, чтобы не разбудить ее родителей, хотя теперь Альма подозревала, что мать лежала без сна, прислушиваясь к отцовскому храпу. «Возьми меня», – умоляла она, но в конце концов не осмелилась: у стены были слишком чуткие уши. Теперь Альма скривилась, вспоминая эпитеты: «милый Питер»… «красивый Питер»… «драгоценный Питер»…

и, наконец, то, как она, запинаясь, восхваляла его тело, мучительно подыскивая новые фразы. Все, хватит; она отбросила былое с судорожной дрожью.

Внезапно в воротах появился мужчина. Альма напряглась. Силуэт прошел мимо; она расслабилась, но только на мгновение; не было ли чего-то странного в его широком, неровном шаге? Что за ребячество, упрекнула она себя; у нее не больше прав зацикливаться на ком-то, спешащем на свидание, чем на Питере, который больше не в состоянии ее защитить. Она отвернулась от окна до того, как за спиной возник некто, и взяла флейту. Полчаса репетировать, потом спать. Открыла футляр. Пусто.

Как будто ее мать вернулась и забрала флейту; Альма почувствовала, как дом опять восстает против нее. Она заметалась в поисках объяснения: когда в последний раз прикасалась к своему инструменту… и действительно, когда это было? Время летело так незаметно… она не вернула флейту в чехол. Альма откинула одеяло, но увидела лишь остывшую грелку. Опять присела на корточки и заглянула под кровать. Нечто склонилось над ней, выжидая и усмехаясь. Нет, флейта не закатилась в темноту. Она встала, нечто двинулось следом. «Не надо!» – всхлипнула Альма. И тут же увидела, что ящик туалетного столика выдвинут. Шагнула к нему, к своему кольцу, но не смогла заглянуть внутрь, зная, что… В ящике было чье-то лицо, оно очень медленно открывало глаза, разделяя склеившиеся ресницы… опять бред? Неважно. Губы Альмы дрожали. Она еще могла спастись. Подошла к гардеробу, но поняла, что не посмеет его открыть; тогда схватила свою одежду со стула у изножья кровати и кое-как оделась, перекрутив юбку, чтобы дотянуться до