Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

напрягать память, бриллиант сам по себе служил воплощением красоты. Она повертела драгоценное украшение так и этак, однако то отказывалось сверкать в пасмурную погоду. Был ли Питер необразованным? Ну, в музыке совсем не разбирался, так и не запомнил, что такое каденция… «В чем смысл твоего академического анализа, какое отношение он имеет к реальной жизни?» Достаточно. Она захлопнула коробочку с кольцом и вернула в ящик. С этого момента – никаких тревожных воспоминаний; она спустится вниз за супом – надо поесть, – потом будет репетировать и читать «Victimes du Devoir», пока не захочет спать.

Лестница переходила в холл, который ее сонному взгляду представлялся расплывчатым; викторианские валентинки в сумерках казались покрытыми пылью товарами в недрах антикварной лавки. Когда Альма проходила мимо гостиной, в зеркале отразился какой-то блик, и в памяти тотчас же всплыло воспоминание: она и Питер немедленно отстраняются друг от друга на кушетке, виновато пряча языки, едва заметив, как отраженная дверь открывается; в конце концов Питер взбунтовался и обнял ее, но Альма не могла допустить, чтобы родители застали их обнимающимися – ведь в их собственном браке уже не осталось любви. «Мы станем утешением друг для друга», – как-то сказала она Питеру, втайне осознавая, что секс приводит ее в ужас. Когда они обручились, она сочла своим долгом уступить, но неудержимо задыхалась, захлебывалась, когда их рты смыкались, и это пробуждало в ней стыд. Одним жутким вечером Питер положил голову ей на плечо, и она поняла, что он смотрит на часы у нее за спиной. И внезапно, несколько недель спустя, все встало на свои места; она испытала покой и умиротворение, ее страхи почти рассеялись, однако именно в этот момент ее родители покончили со штилем, распахнув двери с такой силой, что зеркало затряслось. «Питер, это респектабельный дом, и я не позволю тебе вот так держать всех на ногах до столь безбожно позднего часа, даже если ты сам к таким вещам привык…» А потом случилась та последняя ссора. Быстрее, сказала себе Альма, вперед. Она запихнула воспоминания в темноту двух мертвых комнат, где их раздавил письменный стол ее отца, задушили цветы ее матери.

Бутылочка с лекарством на подоконнике в кухне казалась черной на фоне сада за домом, где серую траву примяло дождем; словно пузырек с ядом в фильме Хичкока. Что делал Питер прямо сейчас? Куда собрался этим вечером? Она сонно повозилась с консервной банкой и уставилась на томатный суп, выливавшийся в кастрюлю. Куда же он собрался этим вечером? И с кем? Если бы он только попытался с ней поговорить, продемонстрировать, что она ему по-прежнему не безразлична… Чушь. Альма включила газ сильнее. Несомненно, Питер в кинотеатре; вечно навязывал ей киносеансы, пренебрегая ее музыкой. Один такой фильм они посмотрели в день расставания, когда оба ушли с работы пораньше: «Поторопи закат»; ужаснее всего оказалась не поднятая в нем тема расизма, а сцены, в которых Майкл Кейн сублимировал свои плотские желания посредством саксофона… Она коснулась волосами щеки Питера с надеждой и отчаянием, но он был сосредоточен на экране, и она могла лишь угадывать его мысли, причем с излишней точностью. Возможно, они с Морин найдут друг друга; Альма надеялась, что так случится – тогда она сможет забыть обоих. Суп начал булькать, и она налила его в тарелку. В воздухе сладко пахло газом; она проверила ручку регулировки – вроде, выключено. Буфет… там он стоял, готовый к драке, сам по себе, и наблюдал за ней. Альма поместила бутылочку с лекарством на столе возле тарелки с супом; возьмет ее с собой наверх – не хотелось опять спускаться. В своем воображении она подавляла удушливый полумрак комнат, одна из которых за долгие годы пропиталась запахом табачного дыма, другая – лавандовой воды, с помощью своей сверкающей флейты и сияющих нотных листов, которые переворачивались сами собой.

Расплывчатая худощавая фигура шла по коридору в сторону кухни; она не вошла через входную дверь, а словно выбралась из двойного зеркала в холле. Альма потягивала суп, не чувствуя вкуса, только тепло. Некто пощупал сплетающиеся цветы, посидел за отцовским столом. Альма склонила голову над тарелкой. Некто стоял за кухонной дверью, взявшись за дверную ручку. Альма встала, скрипнув стулом, увидела себя со стороны – вскочила из-за стола в знакомой кухне, будто испуганное тьмой дитя, – и решительно села на место. Некто поднялся по лестнице, вошел в ее спальню, заглянул в каждый темный уголок, изучил ноты, подышал на флейту. Ложка дрогнула, суп вылился обратно в тарелку. Но потом Альма без колебаний продолжила есть.

Она была вынуждена сосредоточиться на чем-то, пока поднималась по лестнице с бутылочкой лекарства в руке; подумала о концерте Кэмсайдского оркестра, который должен был состояться на следующей неделе – слава богу, ей не придется смотреть на жующего жвачку Питера где-то посреди рядов безмятежных хохлатых яиц. Она нащупала выключатель в спальне. Тени за книжным шкафом вновь шмыгнули в укромные уголки и обрели четкость. Она тихо улыбнулась, приветствуя комнату и себя в ней, а потом осторожно закрыла дверь. После супа ей стало жарковато, голова слегка кружилась. Альма подошла к окну и полюбовалась двором, отделенным от пустынной улицы; небо над крышами было цвета тусклой смеси лаймового и лимонного оттенков, а облака напоминали комки шерсти. «Нейпир-Корт… я понимаю, в чем суть, но обычай давать домам имена кажется немного претенциозным, верно?» Ноги Альмы скользнули по холодным простыням, и она вздрогнула, наткнувшись на остывшую грелку. Наполнит ее позже, а сейчас надо отдохнуть. Она отложила в сторону «Victimes du Devoir» и откинулась на подушку.

Альма проснулась. Кто-то стоял за дверью, на лестничной площадке. Она сразу поняла: Питер взял у Морин ключ. Он вошел в спальню, но секунду спустя у него за спиной появилась ее мать и ударила его пюпитром по голове. Альма проснулась. Она закуталась в одеяло и дышала сквозь него. Мгновение лежала, не шевелясь; одна рука безвольно замерла между ногами, ухо прижато к подушке; эти две части тела как будто находились на расстоянии многих миль друг от друга, и что-то огромное беззвучно пульсировало вблизи от барабанных перепонок. Она проанализировала свое состояние: в легком бреду, хочется в туалет. Альма дрейфовала вместе с кроватью; ей не нравилась сама мысль о том, чтобы выбраться наружу, отдаться холоду.

Глупости, нельзя потакать своим слабостям, сказала она себе и высунула голову из-под одеяла. Она же оставила свет включенным? Тьма ослепила ее, теплая, как плед. Альма потянулась к шнуру лампы, и синее окно стало черным,