Вид с озера - Грег Ф. Гифьюн

Природный инстинкт требовал убраться отсюда как можно дальше, но это было невозможно теперь. Буря позаботилась об этом.

Кэтрин не стала проверять телефоны. Она знала, что они по-прежнему молчат. Вместо этого отложила ружьё и опустилась на пол в сидячее положение — ноги вытянуты перед собой, спина прислонена к стене. — Возьми себя в руки, — произнесла она вслух, ненавидя страх в собственном голосе. — Ну же, Кэтрин, возьми себя в чёртовы руки, это безумие, это... сумасшествие!

Барни, свернувшийся в ближайшем кресле, проснулся лишь теперь. Он устроил показательный зевок и вопросительный взгляд, потом, после продолжительной потяжки, спрыгнул вниз, неспешно подошёл и уселся рядом с ней на пол.

По-прежнему дрожа, Кэтрин потянулась к нему, стащила кота к себе на колени и почувствовала, как его тепло разливается по ней. Одежда промокла насквозь в нескольких местах и была едва влажной в остальных, но затылок был холодным и мокрым — намокшие волосы стекали ледяной водой по шее медленно, но неуклонно. Руки и ноги, в особенности, казались замёрзшими. Она вырвала из-за спинки дивана старый плед и энергично, как могла, вытерла им волосы. Барни недовольно пробурчал, перестроился, а потом устроился поудобнее и замурлыкал у неё на груди.

Кэтрин завернула их обоих в остаток пледа, и постепенно пульс замедлился, а страх начал уступать место рациональному мышлению. Она допускала, что, может быть, просто упала в снег, ударилась головой и каким-то образом грезила весь этот сценарий с мужчиной, маленькой девочкой и всем прочим. Это должно было быть именно так. Это должно было.

Альтернатива была слишком чудовищной, чтобы её рассматривать.

Из своего положения она могла видеть сквозь раздвижные двери мерцающий снег снаружи, но почти ничего более. И всё же озеро было там — вдали, как всегда, — молчаливое и безмолвное. То самое замёрзшее озеро, по которому она видела Джеймса и детей, прежде чем буря поглотила их.

— Нет, — прошептала она. — Это смешно. Мне нужно прекратить это. Этого не может быть — я должна остановиться. Глубокие вдохи и... и освободить разум... просто освободить разум, да, вот именно, освободить разум. Медленно, глубоко дышать. Медленно. Медленно и глубоко.

Под мягкое рокотание мурлыканья Барни у уха Кэтрин закрыла глаза и продолжала дыхательные упражнения, медленно дрейфуя в более спокойное место, более безопасное место.

Так ей только казалось.

Джеймс ждал её, наблюдал из тёмных ландшафтов её разума. В этих воспоминаниях он выглядел усталым и измождённым — таким, каким был в дни незадолго до исчезновения. За последние недели он заметно похудел, и, кроме чёрных мешков под каждым глазом, был смертельно бледен. Это был человек, который давно не спал — который давно не знал покоя, — и последствия стали жестоко очевидны.

Она помнила и себя там — сидящей за кухонным столом, пока он смотрел в раздвижные двери красными глазами, вглядываясь в ночь, словно ночь смотрела в ответ... и, быть может, так и было.

— В последнее время ты много пишешь, — сказала она. Говоря с мужем в эти дни, она всегда была осторожна — его реакция никогда не была предсказуемой. — Я видела, как ты пишешь в дневнике. Ты работаешь над новыми стихами?

Джеймс покачал головой так медленно, что поначалу это было почти незаметно.

— Что же ты тогда пишешь?

— Вещи из головы, — ответил он слабым и хриплым голосом. — Мне нужно их выпускать. Это единственный способ, который я знаю. Ещё с детства я всё записывал. Мысли, сны, истории, стихи — всё написанное, выстуканное на старых пишущих машинках или нацарапанное там и сям на блокнотах и обрывках бумаги, — как будто записав, я как-то от этого освобождался.

— Джеймс, откуда берутся твои стихи?

— Не знаю. А откуда берутся твои мысли?

— Это разные вещи.

— Почему?

— Потому что мысли — это иное, чем то, что ты сам пишешь.

— Ты уверена?

— Конечно уверена. Как ты можешь что-то писать и не...

— Иногда кажется, будто их диктует мне кто-то другой, а я просто записываю. — Он тяжело вздохнул. — И всё же нет никакой отстранённости — ни в самом процессе, ни в работе. Я очень сильно с ней связан, как будто слова исходят из глубин меня самого, — что, полагаю, и происходит. Тем не менее, сверх этого, их происхождение во многом остаётся для меня загадкой.

— Сверх этого? — спросила она. — Что есть сверх глубин твоей собственной души?

— Небеса? — Джеймс пожал плечами. — Ад?

Кэтрин почувствовала внезапный озноб. — Может быть, то, что ты так долго пишешь о тьме и смотришь на вещи с этой точки зрения, наверстало тебя, всё смешалось для тебя?

— Ты имеешь в виду — реальность и фантазия. Да.

— Думаю, твоя работа только усугубляет для тебя это.

— А, — произнёс он, и в его тон просочилась капля юмора — как облако, скользящее мимо луны, — художник и его демоны. Немудрёно, дорогая, но часто точно — концепция художника, встречающегося с собственными художественными проявлениями.