Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

- Не заставляйте меня заходить туда и ЗАСТАВЛЯТЬ вас ЗАТКНУТЬСЯ!

Винни и Мэг везут по коридору тележки с обедом, и это нормально. Я к ним претензий не имею. Они делают свою работу. За это им и платят.

Я не вижу, чтобы они психовали и размахивали своими маленькими ручками, как доктор Броуди, самая тупая и недалекая девица по эту сторону психушки. Она – либеральный кошмар, бесхребетная сострадательница, у которой вместо позвоночника – кусочек сливочного масла, растаявший на солнце. Это, черт возьми, отделение кризисной стабилизации. Я здесь для того, чтобы стабилизировать ситуацию. И какая-то часть меня не может дождаться, когда мы дойдем до конца коридора и окажемся в женском изоляторе. Вот где самое интересное. Там самые безумные из безумных. Пусть лучше не злят меня.

СЭЙДЖ

Меня зовут Сэйдж Роузуотер Рейнн. Мне 23 года. Моим родителям было по 50, когда я появилась на свет. Они говорили, что это чудо. То, что моя мать смогла зачать, а потом выносить меня, было сродни встрече кармы и дхармы, как в мистической сказке в стиле нью-эйдж. Потом, когда мне не было и 10, они оба умерли. И вот я здесь, выросшая вегетарианкой, с лицом, залитым теплой пульсирующей кровью, грызу мягкое мясо на внутренней стороне левого локтя. Я пробовала грызть запястье, но оно оказалось слишком твердым и неглубоким, чтобы его прокусить.

Но здесь, в сгибе локтя, моя кровеносная система уютно хлюпает и брызжет. Я могу подставить лицо под струю, чтобы напиться жизненной эссенции. С самого рождения я хотела только одного – умереть. Я не хотела этого тела. Я не хотела этой жизни.

Когда в дверь просовывается поднос, уже почти пустой, я начинаю смеяться.

- Нет, спасибо, – говорю я, набив рот собственным мясом. – Я уже ем.

Я слышу, как кто-то смеется вместе со мной у меня за спиной. И только тогда мне становится страшно.

МЭГ

Меня зовут Мэган МакИлвин. Мне 51 год, но ты бы этого не сказал. Я вру о своем возрасте, о муже, о детях, которые уже взрослые, но ни один из них не похож на того, за кого я их выдаю, и все они меня ненавидят. Я вру о том, как мне нравится моя работа и коллеги. Иногда мне кажется, что я никогда не перестану лгать. Я говорю женщинам в больничном отделении, что им нужно есть, чтобы поддерживать силы. Я говорю им, что буря скоро утихнет. Я говорю им, что все будет хорошо. Я открываю дверь за дверью и подаю им яд. Это была идея Винни. В этом я не вру.

Я считаю, что это хорошая идея. От голосов, которые я слышу, – будь то ветер или бессмысленные заблудшие души за дверями, которым я приношу их последний ужин, – ничего хорошего ждать не стоит. Когда подадут последний ужин, я съем свою порцию. И если кто-нибудь спросит меня на смертном одре, я скажу, что понятия не имела, что делаю что-то плохое.

ШЕР

Меня зовут "Иди нахуй". И это слишком затянулось. Трудно усидеть на месте, когда душа рвется на части. Но до конца еще далеко. И буря странным образом стихает.

"Прибереги силы, – говорит он. – Не трать их впустую. Пусть они накапливаются. Я иду, – говорит он. – Я иду".

А я смотрю на щель в двери.

ФРАН

Меня звали Франческа, мне был 21 год, и я так и не узнала, какая у меня должна была быть фамилия. В эти последние мгновения я парю над мертвой проституткой, свернувшейся в позе эмбриона вокруг своих последних рвотных масс. Затем в окно врывается ветер и уносит меня прочь.

ПЕННИ

Меня зовут Пенелопа. Пенелопа. Какое красивое имя. Почему же я никогда не была красавицей? Пэт был невзрачным мужчиной. Пэт Пеникс. Пэт Пеникс. Когда он умер от рака легких, это было совсем не смешно. Но они смеялись над его именем. Это было некрасиво. Некрасиво, но они это делали. Смеялись над ним. Смеялись надо мной. Меня снова стошнило. Я не хочу, чтобы ты это видел. Хватит заглядывать ко мне в окно.

ЭМИЛИ

Меня зовут доктор Эмили Джеймс. И я чувствую, как со стороны мужской половины отделения F на меня надвигается чудовищная волна тестостерона и безумия. Когда я стояла у поста медсестры в коридоре между отделениями, мне казалось, что мужчины и женщины находятся в равном положении. Одинаково безумны. Одинаково подавлены. Из-за Кэт и этой административной страшилы, которая меня укусила, я даже думала, что у женщин-психопаток есть преимущество. Но теперь, когда в моей руке, не истекающей кровью, зажат телефон, а у моих ног извиваются две бесполезные женщины – потому что я вырубила это гребаное страшило, – я понимаю, зачем Джо понадобились ключи. Сегодня безумие вырвется на свободу. И это происходит на всех этажах. На каждой телефонной линии, к которой я подключаюсь, на каждом уровне происходит одно и то же. Все охвачены безумием. Эмпатия – моя специализация. Именно так я и делаю свою работу. Я чувствую то, что чувствуют другие люди. Я устанавливаю с ними контакт. А потом направляю их. Я помогаю им добраться из того места, где они находятся, туда, где они хотят оказаться. Но сейчас мне не с кем установить контакт, а того, что есть, слишком много, слишком много для меня. Это все равно что пытаться оседлать психическое цунами, волну иррационального мышления, такую огромную и мощную, что я чувствую себя подавленной, тонущей в нарастающей панике и безумии. Когда первые обезумевшие пациенты начинают бежать ко мне, отбрасывая свои тени, я бросаю телефон и бегу в женское крыло, моля Бога, чтобы мужчины не последовали за мной, чтобы они меня не заметили, чтобы они не увидели, насколько я уязвима.

Я надеюсь, что они спускаются вниз, к входной двери, как поступил бы любой здравомыслящий человек. Может быть, они направляются к своей мекке – Джону Доу. В тихий оазис посреди песчаной бури.

- О боже, – шепчу я, когда в голове у меня начинают складываться кусочки мозаики.

РУБИ ЛИНН

Меня зовут Руби Линн Коул, и я танцую. Танцую и танцую. Тени ползут вверх по стенам. Меня десять, сто, пятьсот, и их число растет.

Твои ритмы ведут нас. Твои голоса – наши голоса. Каждый из нас уникален. И ты знаешь нас всех по именам. Я извиваюсь, как змея, и едва ли похожа на человека. Каждая