Тени Штарнбергского озера - Анна Казинникова

– Нет, – всхлипнула девушка, не чувствуя сил к сопротивлению. – Папа, Тони… Оставьте, слышите! Оставьте!

В этот момент за дверью раздались крики и топот. Из смежной комнаты вбежала Тони. Испуганно взвизгнув, она распахнула двери в коридор и закричала – громко, истошно, привлекая внимание каждого, кто был в замке.

В спальню ворвались лакеи, сонные служанки и, наконец, сам герцог Максимилиан в ночном халате. Свет ламп больно ударил по глазам. София видела Эдгара, который с наглым, вызывающим видом подбирал вещи, разбросанные посреди ее спальни. Видела Тони, которая, закрыв лицо руками, рыдала у изножия, причитая о «позоре».

На следующее утро, когда замок еще гудел от ночного происшествия, герцог пребывал в ярости, а безутешная герцогиня не покидала комнаты, Софии подали запечатанный конверт без герба. Внутри лежали снимки.

На первом она была запечатлена в фойе театра подле Эдгара. Ракурс был выбран столь искусно, что лица их казались недопустимо близкими, точно в момент интимного признания. На другом, сделанном во время недавнего посещения картинной галереи, они стояли в укромном углу залов; Эдгар что-то пылко нашептывал ей на ухо, а София, склонив голову, казалась смущенной его речами.

Третий снимок, зернистый и мутный, являл Софию у дверей мастерской Ганфштенгля. Фотограф бережно поддерживал ее за локоть, а она, застигнутая вполоборота, точно в испуге оглядывалась на свою карету. Тони в кадр, разумеется, не попала. Эти мгновения, застывшие на бумаге, были бесстыдной ложью, но ложью пугающе убедительной.

К снимкам прилагалась аккуратно отпечатанная гранка газетной статьи. Заголовок гласил:

Тайные ночи Поссенхофена:

безумная страсть покинутой невесты короля

В тексте с безжалостными подробностями описывалось ночное происшествие в замке, подтвержденное показаниями «случайных свидетелей» и «убитой горем горничной», заставшей любовников в спальне принцессы посреди прелюбодеяния.

Внизу мелким каллиграфическим почерком было приписано:

У вас есть три дня, чтобы объявить о разрыве помолвки по собственной воле. В противном случае текст и снимки украсят ближайшие выпуски газет Мюнхена, Вены и Парижа. Подумайте о чести своей семьи и примите верное решение.

София заперлась в своих покоях. Дни и ночи слились для нее в один бесконечный давящий мрак. Она отказывалась от еды, довольствуясь лишь питьем, и молила Бога о скорой смерти, которая скроет ее позор. Тони была изгнана из замка без рекомендации за то, что не смогла уберечь доброе имя подопечной и допустила в комнаты принцессы мужчину. Возможно, отец был слишком жесток к впечатлительной бедняжке, отчего та и подалась к газетчикам. В злонамеренность дочери пастора София не верила. Она плакала, молилась, но смерть не спешила дать принцессе искупление, чем расстраивала еще сильнее.

На исходе второй ночи, когда туман над Штарнбергом рассеялся, явив чистое звездное небо, дверь спальни Софи тихо скрипнула.

На пороге стоял высокий мужчина в дорожном плаще.

– Граф фон Хольнштайн? Это вы? – прошептала София, не веря своим глазам.

Макс фон Хольнштайн, обер-шталмейстер[32] и самый верный поверенный короля Людвига. София знала его как надежного, молчаливого человека, не раз передававшего тайные записки от жениха в обход отцовского секретаря.

Граф почтительно поклонился и, коротко глянув на дверь, задвинул засов.

– Ваше высочество, прошу прощения за столь дерзкий ночной визит, но иного пути не было. До нас доходят слухи, которые трудно игнорировать… – осторожно начал он, проходя к кофейному столику у окна.

– Людвиг… он знает? – Надежда, вспыхнувшая в глазах Софии, тут же сменилась страхом.

– Его величество пребывает в смятении, – с горечью произнес граф. – Ваш отец… Простите, но ни я, ни мой король не верим ни единому слову, исходящему от герцога Максимилиана. Он поддался влиянию Берлина и все последние недели чинил препятствия как вашей личной встрече с Людвигом, так и обмену письмами. Меня, к сожалению, в Баварии не было. Но теперь я здесь и очень хочу узнать, что, черт возьми, произошло?

Макс сел к столу и, закинув ноги одна на другую, приготовился слушать исповедь принцессы.

В свете поведение этого авантюрного выскочки часто считали возмутительным, манеры – ужасными, а нрав – импульсивным, но открыто осуждать боялись. София же, вслед за Людвигом, почитала графа как близкого товарища и тайного помощника, коий должен быть у всякой влюбленной пары. Печально покачав головой, она подошла к столику и протянула Хольнштайну снимки и письмо с угрозами.

– Отец затеял чудесный подарок к свадьбе… – вздохнула она, зябко обнимая себя за плечи. – И я не понимаю, как все могло зайти так далеко.

Хольнштайн мрачно пробежал глазами по строкам. Слушая сбивчивый рассказ о визите в мастерскую и встрече в театре, он хмурился все сильнее.

– Бисмарк… – прорычал он, сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. – Этот демон не остановится ни перед чем.

В глазах графа не было осуждения, только глубокое сожаление. Он смотрел на Софи с братской заботой.

– Бедная девочка, вы попали в хитрую ловушку. И боюсь, что сети расставил ваш собственный отец.

– Что? – Слезы, готовые сорваться с ресниц, вмиг просохли. София вскинула голову и с негодованием посмотрела на графа. – Этого не может быть!

– Я понимаю ваши сомнения. Если нужны доказательства, то предоставлю их вам в кратчайший срок. Но служить они смогут разве что для личного утешения.

– Утешения?

– Да. Вы поймете, что не виновны в случившемся. – Граф тяжело вздохнул. – Что же до чувств его величества… Людвиг не просто монарх. Он рыцарь, для которого верность и честь священны. Но…

– Но? – эхом повторила София, уже предчувствуя ответ.

– Репутации уже нанесен ущерб, и будет лучше, если подробности Людвиг узнает именно от вас. Пишите, принцесса. А я клянусь честью дома Хольнштайнов: виновные будут наказаны. Каждый, кто приложил руку к этому бесчестию – от подкупленной девки до ничтожного мастера – познает на себе тяжесть королевского гнева. Пишите. Расскажите ему обо всем: о шантаже, дурмане и о том, как вас предали в собственном доме.

София решительно вытерла слезы и кивнула. Сев к секретеру, она обмакнула перо в чернильницу и твердой рукой вывела первую строку:

Мой дорогой Людвиг… Сегодня мне предстоит написать самые мучительные строки в моей жизни…

26 января 1867 года

Мюнхен, Бавария

Людвиг сидел за письменным столом и рассеянно смотрел в окно на угасающий закат.

Обстановка кабинета, доставшаяся в наследство от отца, поначалу угнетала. Панели темного дуба на стенах и массивная мебель казались слишком тяжеловесными. Но со временем король привык к этой суровой надежности. Эскизы нового, более изящного интерьера