Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

но, по здравому суждению, он прав. Слишком уж радикально с вами обошлись, не Киршнеровский почерк. Да ещё появление тех двоих… Так что выходит, это мне перед вами виниться надо за то, что подставил.

Белецкий отмахнулся.

– Я осознавал степень риска, Анатолий Витальевич! – твёрдо заявил он, а потом нахмурился. – Получается через меня они узнавали, что нам известно. Ведь они мне не случайные вопросы задавали, как я теперь понимаю, а провоцировали на разговор про родственников и книгу. Значит, они знают, что мы докопались до Ютенштайна и распутываем историю с заговором.

– Скорее всего, они это и так знали, Белецкий. Твои слова лишь подтвердили их предположение, – возразил Руднев.

– Но как они могли всё заранее узнать о нашей операции?! – задал вопрос Белецкий.

– Я не знаю, – отчеканил Терентьев и, глядя исподлобья на Дмитрий Николаевича, добавил. – Аркадий Францевич тоже не смог прояснить ситуацию.

Понимая, каково было коллежскому советнику задавать неоднозначный вопрос начальству, Руднев поспешил сменить тему.

– Как думаете, Анатолий Витальевич, мы можем приставить наблюдение к профессору Шлау? Если он замешан, нам не стоит пока выдавать тот факт, что Белецкий успел его увидеть и смог узнать…

– Я до сих пор поверить не могу, что это был Роман Арнольдович! – не сдержался и перебил Белецкий. – Я даже у доктора спросил, не могло ли мне под действием яда что-то привидеться! Но он говорит, что такое крайне маловероятно. Веронал не вызывает галлюцинаций.

– Белецкий, будь у тебя галлюцинации, ты бы и второго обязательно узнал! Галлюцинация обычно из памяти берётся, а не из фантазий, – заявил Руднев и передал Терентьеву нарисованный со слов Белецкого портрет. – Анатолий Витальевич, велите сверить по картотеке. Хотя я почему-то сомневаюсь, что это уголовник или политический.

– Я тоже сомневаюсь, – согласился сыщик. – Думаю, этого типа нужно искать в окружении самого профессора. Я послал человека присмотреться к Шлау. Агент толковый. Если повезёт, к вечеру что-нибудь да узнаем… Я тем временем намереваюсь пройтись по редакциям газет и поговорить с тамошней публикой. Не может такого быть, чтобы совсем все следы крамольных статей злоумышленники замели. Нужно поворошить пишущую братию.

– Могу я с вами, Анатолий Витальевич? – вызвался Белецкий. – Я хорошо журналистскую кухню знаю и знакомства там имею. Вы официальный разговор поведёте, а я – кулуарно побеседую.

Терентьев согласился, и через пять минут они с Белецким уже садились в казённый экипаж, а Руднев, договорившись присоединится к друзьям у Бутырки, направился с визитом к графу Каменскому.

Глава 14

Фёдор Андреевич встретил Дмитрия Николаевича радушно. Как того требовали приличия, он поблагодарил гостя за участие, посетовал на то, что супруга и дочь до сих пор не могут прийти в себя после случившегося, а затем перешёл на откровенно доверительный тон и принялся честить ротмистра Толстого за бесцеремонность и навязчивость.

– Я никогда бы не подумал, – возмущался граф, – что наши голубые мундиры… так сказать, благородный остов государственной безопасности… ведут себя так грубо и вызывающе! Этот мальчишка Толстой!.. А ведь я знаю его отца! Достойнейший человек!.. А этот!.. Вы только представьте себе, Дмитрий Николаевич, он позволил себе трижды меня допросить и даже Анну Романовну посмел побеспокоить!.. Когда она в таком состоянии!.. А ещё он вытребовал списки гостей и намеревается досаждать приличным людям своими недопустимыми вопросами!

– Пётр Кириллович ведёт дознание, – вступился за ротмистра Руднев, хотя отлично знал, что тот и впрямь отличается бестолковой ретивостью и грубой нахрапистостью.

– О каком дознании в моём доме может идти речь?! – взвился Каменский. – Тем более, что князь, упокой Господь его душу, умер естественной смертью. Нет, конечно, я понимаю! Когда вот так внезапно обрывается жизнь молодого ещё человека, офицера, представителя высшего дворянства, необходимо полностью исключить все возможности злонамеренного деяния! Особенно сейчас, когда идёт война, и немецкие шпионы позволяют себе чёрт знает что!.. Но не в моём же доме! Здесь не бывает ни врагов России, ни убийц!.. Ах, Дмитрий Николаевич! Это абсолютно невыносимо!.. Скажите мне, как человек знающий, когда наконец это прекратится, и меня оставят в покое?!

Руднев развёл руками.

– Увольте меня от комментариев, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Я занимаюсь криминалитетом. И там-то иной раз дознание годами длится, а тут государственное дело! Вам придётся потерпеть!

– А как же мои приёмы?! А собрания «Русичей»?!

– Думаю, вам будет лучше пока перенести их на дружескую платформу. Вот скоро намечается собрание «Союза патриотического просвещения и искусств», где Остроградский будет председательствовать. Объединитесь с Всеволодом Александровичем. Пусть включат в повестку вопросы вашего общества.

Фёдор Андреевич пошёл красными пятнами.

– Шутить изволите, любезнейший Дмитрий Николаевич?!.. Да я никогда с этими пустобрёхами в одном поле, пардон, кальсоны не спущу! Вы же, друг мой, – наш человек! Вы понимаете, что мы реальное дело делаем! Для России! Для царя! Для бога! А они что?!.. Искусство?!.. Просвещение?! Помилуйте! Чем, скажите мне, поможет фронту то, что все гимназисты поголовно вместо: «Отче наш…» станут долдонить: «О чём шумите вы, народные витии?»36?! Их союз – профанация! А Остроградский – бахвал и мошенник! Да-с! Именно так, милостивый государь! Бахвал и мошенник!

– Однако, я слышал, у него много последователей, – аккуратно подлил масла в огонь Дмитрий Николаевич.

– Ещё бы! Охотников из пустого в порожнее языком молоть всегда много найдётся! Это же не дело делать!

– Фёдор Андреевич, если так рассуждать, так реальное дело исключительно за теми, кто в окопах!

– Нет! Нет, дорогой мой Дмитрий Николаевич! Простите, но тут я с вами не соглашусь! Несомненно, наши воины! Наша армия! Солдаты и офицеры – все те, кто несут на своих плечах основную тяжесть войны – они, несомненно, основная деятельная сила России! Но не преуменьшайте и наш вклад! Тех, кто отсюда, из мирного тыла вливает свою кровь в жилы русского могущества!

– Я так вот никакой крови в эти жилы не вливаю, – пожал плечами Руднев.

Но Каменский возразил со всё возрастающим апломбом:

– Неправда, Дмитрий Николаевич! А как же ваш фонд?

– Это фонд моего покойного отца…

– Но вы им управляете, и решение о перенаправлении средств фонда с географических исследований на помощь пленным и раненным было вашим!

– Фёдор Андреевич, помилуйте! Какие нынче географические исследования! Война! Да и не велика заслуга в таком жертвовании, при моём-то состоянии и доходах с моих картин!

– Да, прекратите вы преуменьшать свой вклад! На ваши деньги освобождены из плена десятки людей и сотни имеют полноценное питание, медицинскую помощь, а, главное, надежду на скорое возращение на родину! Это не сопоставимо с пустой болтовнёй о пересмотре художественных канонов и гимназических