Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Дмитрий Николаевич вскинул руки, признавая своё поражение в споре.

– Не мне вести с вами дискуссию, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Однако и «Союз патриотического просвещения и искусств» имеет немало последователей. Сколько людей собираются на его собрания? Не меньше сотни?

– Ой, да бросьте вы, Дмитрий Николаевич! От силы пара десятков! Да, и то в основном студентешки, непризнанные поэты и нищие интеллигенты из жидов-выкрестов! Остроградский на этой публике надеется себе имя сделать, поскольку в министерстве иностранных дел он ноль без палочки.

Дмитрий Николаевич изобразил на лице нарочито недоумённую мину.

– Коли вы, Фёдор Андреевич, столь невысокого мнения о достоинствах Всеволода Александровича, отчего же вы его к себе приглашаете?

– Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе, – назидательно изрёк граф и поднял палец.

Дмитрий Николаевич изумлённо поднял брови.

– Вы, несомненно, сгущаете краски, Фёдор Андреевич! – пылко воскликнул он. – Я никогда не поверю, что ваши отношения с Остроградский так плохи, что вы считаете его врагом! Как бы ни расходились ваши мнения, вы оба патриоты, и это, если и не делает вас друзьями, примиряет вас перед лицом великой цели!

Каменский язвительно рассмеялся.

– Вы, Дмитрий Николаевич, умный человек! – произнёс он покровительственно. – Но благородство и романтизм вашей натуры делают вас в некоторых вопросах слепым! Остроградский – лицемер! Неужели вы думаете, что тот, кто много лет покланялся Германии, вот так вот вдруг в одночасье становится её рьяным ненавистником?! Всё это маскировка!

– Вы выдвигаете серьёзные обвинения, Фёдор Андреевич, – осторожно сказал Руднев. – Смена убеждений – ещё не повод считать человека предателем государственных интересов.

– Разумеется! Дело не только в смене политической позиции!..

Каменский осёкся, казалось, он жалел о вырвавшихся у него словах. Руднев сделал вид, что не заметил этого.

– Вы хотите сказать, у вас есть основания подозревать Всеволода Александровича в чём-то более существенном? – спросил он с оттенком недоверия.

– Скажем так, дорогой мой друг. У меня есть причины задуматься, – попытался увильнуть от прямого ответа Фёдор Андреевич, – Например, мне известно, что наш дипломат не полностью разорвал свои старые знакомства с некоторыми из тевтонцев. И старательно скрывает это!

– Я бы на его месте тоже не стал афишировать подобные знакомства по нынешнем временам! Да и что компрометирующего вы находите в дружбе с немцами? У нас в России их великое множество! И большинство из них верноподданные нашего государя.

Упрямое несогласие Руднева и его заступничество за Остроградского наконец задело графа за живое, и тот ударился в открытые обличения.

– Все не так просто, любезнейший Дмитрий Николаевич! – воскликнул он, а после перешёл на свистящий конспиративный шёпот. – Я видел, как он якшается со шпионом!.. Вы помните, как накануне войны из страны выслали группу Германских и Австрийских дипломатов, уличённых в шпионской деятельности? Среди них был некто барон фон Глук, у которого адъютантом служил очень запоминающийся тип: на лицо вылитый Багратион…

Дмитрий Николаевич весь превратился в слух. Он абсолютно ничего не помнил о дипломатическом скандале и понятия не имел ни о каком фон Глуке, но про человека, похожего на Багратиона, несколькими часами ранее слышал от Белецкого. Именно так тот описал незнакомца, увиденного им в доме Киршнера за мгновение до того, как потерять сознание.

– Так вот, Дмитрий Николаевич, я своими глазами видел, как Всеволод Александрович тайно встречался с этим самым «Багратионом», – продолжал рассказывать граф, всё ещё подшёптывая, будто их могли подслушать враги, – В феврале дело было… Мы отмечали именины Анны Сергеевны. Графиня наречена в честь Анны Новгородской… Нам пришлось пригласить на торжество Остроградского, поскольку присутствовал сам Сергей Дмитриевич37. Он в Первопрестольной тогда был, и оказал нам честь… Короче говоря, я заметил, как во время ужина лакей передал Всеволоду Александровичу какую-то записку. Тот заметно занервничал и без объяснений торопливо вышел. Меня такое его поведение заинтриговало. Я подозвал лакея, и тот сказал, что дипломата вызвал запиской какой-то господин, который ждёт его на улице. Я глянул в окно и увидел, что Остроградский разговаривает с адъютантом фон Глука. Тот прятал лицо в воротник, но я его узнал. А потом Остроградский что-то сунул немцу в руку, и «Багратион» сразу ушёл, а дипломат вернулся. Я потребовал от Всеволода Александровича объяснений, но он сказал, что я обознался, а когда я стал настаивать, послал меня к чёрту. Вот теперь и скажите мне, какие такие секретные дела могут быть у российского дипломата с адъютантом немецкого шпиона? И что он ему мог передать? А?!

– Может, он ему карточный долг возвращал? – предположил Руднев.

Каменский фыркнул.

– Возможно! Но зачел тогда обманывать? Как известно, маленькая ложь рождает большое недоверие! – не унимался Каменский.

Дмитрий Николаевич помолчал, а потом впился в собеседника тем своим взглядом, которым, казалось, мог читать даже самые сокровенные мысли и стремления.

– Фёдор Андреевич, если уж у нас пошёл столь откровенный разговор, – произнёс он доверительно, но так настойчиво, что Каменский неуютно поёжился. – Могли бы вы объяснить мне, почему вас настолько взволновало предположение о том, что князь Вяземский умер не своей смертью?

– Но Дмитрий Николаевич! – воскликнул граф с преувеличенной экспрессией. – Я же вам ещё тогда всё объяснил!.. Я решил, что Павла Сергеевича убило порочное пристрастье. А вы бы не ужаснулись, если, не приведи господь, такая неприятность произошла бы в вашем доме?!

Руднев абсолютно не верил объяснению Каменского, а выбранное графом в качестве определения произошедшей трагедии слово: «неприятность» окончательно укрепили его недоверие.

Дмитрий Николаевич промолчал, но взгляд его сделался острее, а выражение лица жёстче.

Фёдор Андреевич отвёл глаза и пожевал губами, словно какие-то слова рвались у него наружу, но никак не могли быть произнесены. Наконец, он решился.

– Дмитрий Николаевич, после моего пассажа на счёт маленькой лжи и большого недоверия с моей стороны было бы постыдным скрытничать… Но тут такая неловкая ситуация… Вы обещаете, что всё останется между нами?

– Я не могу такого обещать, – отрезал Руднев. – Идёт дознание. Но если ваша история не имеет к нему касательства, естественно, я сохраню наш разговор в секрете.

Каменский обречённо вздохнул и заговорил голосом, в котором слышались стыд и страдание.

– Дело в том, Дмитрий Николаевич… Дело в том… Анна Сергеевна, как вам известно, женщина очень эмоциональная, и всё принимает чрезвычайно близко к сердцу… Когда началась Великая война, и в ней стали гибнуть русские солдаты и офицеры, она буквально заболела. Врачи говорили, что это нервное… Постепенно всё вроде наладилось… А потом я узнал, что графиня стала злоупотреблять наркотиками… Сперва она принимала их под контролем доктора для того, чтобы снимать приступы беспокойства и