Подруга лешего - Людмила Семенова

Однако сейчас Илью интересовала рукопись в потертой серой обложке — множество пожелтевших листов, исписанных мелкими буквами, испещренных рунами, хранящих множество тайн о богах, природе, человеческом теле и сознании. Он редко притрагивался к записям старой Кайсы, боясь, что хранящееся в них зло и горе навредит дочери, носящей ее имя. Но сейчас колдун почему-то был уверен, что именно в них кроется ответ на мучивший его вопрос.

Он до сих пор помнил свой сон во всех деталях, но с момента Ваппу его обоняние наяву обострилось и стало неадекватно реагировать на человеческую кровь и раны, даже самые незначительные. Тут Илья не мог ошибиться, и это очень его напрягало. Прежде он относился к крови как к естественному топливу для жизни и ритуалов, без всякого страха и трепета, но теперь она пробуждала необъяснимое волнение — и с каждым разом все более острое, преступное и оттого приятное.

И сегодня он убедился, что с этим надо разобраться прежде, чем волнение окончательно притупит разум и брезгливость. Спрятать эмоции подальше и принять факты, а к ним оставался только один ключ — прошлое страшной лесной ведьмы, которое она не постыдилась записать, пусть и в магических знаках. Но Илья сталкивался с риском на каждом заказе, и мертвая Катарина Хиетала уж точно не опаснее живых беспринципных колдунов, которых он успел уничтожить.

Он сел в кресло и принялся читать уже знакомые главы, только более внимательно, а затем и те, в которые прежде боялся заглянуть. И прошлое Кайсы вновь простиралось перед глазами в красках, лицах, мелодиях, как тогда в капище.

Ведьма сидела на смятой постели, вцепившись в растрепанные белые волосы. Окна в избе были забиты ставнями, человеческий мир снова остался по ту сторону. В деревне царили погромы, брошенные хозяйства, осиротевшие семьи, плач детей да собачий вой. А лес стоял черный и омертвелый, пропитанный аурой и кровью, — как и предсказывал Ханну. И духи стали гибнуть наравне с людьми, девы-хранительницы не успевали доносить детей до срока, парни до последнего бились с нежитью, но ее было слишком много, она была пресыщена и сильна.

Мужа увезли среди ночи, разбудив детей, и никто его больше не видел. Дочери притихли в своей горнице, домовой приносил им еду и убаюкивал, банница умывала и расчесывала девочек. А ближе к ночи явился Ханну, без стука и приглашения, стащил Кайсу с кровати, сунул под студеную воду из рукомойника, вытер ей лицо и заставил наконец взглянуть в зеркало. Она упиралась, вцеплялась в простыню, даже пыталась брыкаться и царапаться, невзирая на его собственные когти. А потом разрыдалась по-бабьи, умоляла оставить ее в покое, но лесовик не поддался.

— У тебя дочери растут, Нойта! — сурово произнес он. — И мироздание оставило тебе жизнь, так не смей отвергать этот дар! Думаешь, муж хотел бы видеть тебя такой?

— Да пусть оно подавится, твое мироздание! А мой муж хотел бы жить! Что мне делать — на чужбину податься, где я с детьми никому не нужна, или прятаться, как крыса, до конца жизни? А какая разница, если потом все равно сдыхать, и даже в Туонеле я Рейно не найду? Зачем!..

— Не заставляй меня дерзить тебе! Ты сейчас говоришь как глупая человеческая баба, и я-то стерплю, а вот высшие силы не простят. Лучше всего тебе замолчать, лечь и уснуть, а я утром помогу прийти в себя. Просто послушайся меня хоть раз!

Кайса только теперь заметила, что Ханну гладит и укачивает ее в своих могучих руках как маленькую, притом что она все еще в одной рубахе. Но не глупо ли смущаться телесной наготой, раскрыв душу до такой степени?

Ханну укутал ее одеялом и напоил теплым отваром, после которого ведьма наконец впала в забытье. Поутру она проснулась от его прикосновения к плечу и невольно зарделась.

— Вставай, уже рассвело! Дети пока спят, я никому не давал их беспокоить, — заверил лесовик. — Кашу старик сварил, буди их и сама непременно подкрепись.

— Спасибо, Ханну! И прости за то, что нагородила сгоряча, — сказала Кайса, поднимаясь и нашаривая платье на полу. — Но я пока не знаю, как жить без Рейно, пусто у меня внутри как в трухлявой бочке. А как дочерей на ноги поставить?

— Вот это уже иной разговор, узнаю родную Нойту! Твой дар поможет укрыться в других деревнях, а то и в городе. Мы всегда поддержим — те, кто остался, по крайней мере. Уж с голоду вы не умрете, а когда все немного уладится…

— Да что ты мелешь, Ханну? Как такое может уладиться? — крикнула ведьма, уставив на него побелевшие от гнева глаза.

— А ты думаешь, мне все равно? Но если я вместе с тобой буду страдать, лес никогда не возродится! Все идет по кругу, и надо уметь отпускать, иначе не будет умершим покоя. Когда-нибудь ты поймешь, что я прав.

Немного помолчав, Кайса оделась и вновь посмотрела в зеркало, вспомнила свою наставницу Илту, которая прошла через такой же ад, но уцелела, вытащила себя и осиротевшую ученицу, оставив кровавый след. А ведь она ничем не хуже, иначе Ханну бы так с ней не возился. Нечисть ничего не делает просто так…

— Что же, я попробую жить дальше, но сначала мне нужно завершить здесь одно дело, — произнесла Кайса. — Точнее, три: я назову тебе их имена. Эти люди должны навсегда исчезнуть, а ты получишь достойную награду.

— Разве ты когда-нибудь нас обделяла? — удивился Ханну.

— Сейчас я говорю о другой награде, — ответила Кайса, подавив дрожь в голосе и не отведя глаз, чтобы они сказали молодому нелюдю все, для чего не хватило слов.

Вдруг вспомнилось, что именно так говорил своей несчастной снохе мерзавец Тиму, сосед Рейно из родной деревни. Говорил незадолго до того, как Кайса перерезала ему глотку, и именно тогда, над его заплывшей жиром тушей, девушка впервые подумала, как нелепа и лицемерна эта неприкосновенность человечьего мяса. Ведь над душой люди изгаляются как хотят, а те коровы, свиньи и гуси, которых они спокойно пускают под нож, потолковее иного человека будут…

Хэллвети**, да что лезет в голову, Нойта, опомнись! То-то и Ханну уже подозрительно глядит, будто не уверен, что именно ему предлагают.

Наконец вроде успокоился, бережно коснулся ее щеки и кивнул.

— Признаться, не ожидал такой щедрости! Ты уверена?

Кайса кивнула, и Ханну ободряюще улыбнулся.

— Ну, если такова твоя воля — кто я такой, чтоб отказываться? Но сейчас все-таки приведи