Падение клана Шэ. Том 2 - Ло Ян

Как в тумане, Цзиньюань пошёл за ней. Все его замешательство принимали как смущение молодого отца, все улыбались ему, кланялись, поздравляя. А он мог думать только о Юхсэне.

Шаман вправду приходил? Или это крик Тигрицы проник в сон…

Лишь когда он увидел бледную, едва способную поднять руку, А-Юэ и розового младенца все мысли вымело из головы.

Этим он потом не делился никогда и ни с кем. Когда представлял миг встречи с сыном, думал, что будет рад… Но то была не радость. Всё его существо содрогнулось, перевернулось от нежности. Он понял, почему отцы так часто отстраняются от детей: невыносимо мужчине чувствовать столько чистой любви, непристало.

Наплевать на жару, на запах крови – ему хотелось обнять А-Юэ, закрыть собой её и сына, да так и остаться навечно, чтобы никто и ничто не могло их больше потревожить.

Да. Вот куда должен воин направить любовь, готовую разорвать его сердце. Он должен защитить свой дом, свою семью и всё, что дорого, а особенно – этого крошечного, сопящего во сне человечка.

Он осторожно поцеловал высвободившуюся из одеяла пухлую ручку с ямочками на месте костяшек, поцеловал А-Юэ, неловко ткнувшись носом в её мокрую щёку. И всё не мог вымолвить ни слова. Потому что новая мысль сковала его:

«Я этого не заслужил».

После позора, что он пережил в столице, после того, как предал А-Юэ, его судьба – сгинуть в пустыне, погибнуть в сражении на границе или уйти в монастырь. Радость – это слишком много. Сын – слишком много.

Чужие, незаслуженные дары.

Если бы не он, Лай Бань уже женился бы, наверняка тоже завёл детей…

Неспособный совладать со счастьем и виной, он тем вечером напился вусмерть и запомнил только, как лежит, уткнувшись лицом в колени Янмэй, а она гладит его по волосам, по щеке прохладной рукой. Как матушка в детстве…

Понемногу он, конечно, привык. Помог и Лю Хэ, в очередной раз вернувшийся из столицы. Его жена и наложница рожали отчего-то только девочек, и половину, как он подозревал, – не от него. А единственный сын носил фамилию мужа Тигрицы, хоть и был, по слухам, как две капли воды похож на настоящего отца. Может, это и причиняло Лю Хэ боль, но держался он равнодушно, даже удивился терзаниям Цзиньюаня.

– Моя матушка говорит, у неё одни внучки от того, что я навлёк на семью проклятье своим распутством, – сказал он, закинув в рот горсть жареного арахиса на закуску. По случаю радостного события он пожелал угостить господина столичным вином.

– Ты в это веришь? Ты тоже думаешь, что проклят? – спросил Цзиньюань и опрокинул чарку, пытаясь согреть сердце, которое вдруг сковал холод.

– У меня восемь дочерей, одна красивее и умнее другой! – Лю Хэ гордо улыбнулся. – Да, на приданом я разорюсь и пойду по миру, но они стоят того. Если таково наказание Неба, приму его с радостью. А что до сына… Генерал Сяо хоть и болен, зато всегда дома, да к тому же человек достойный, с ним А-Яо не пропадёт. А кого бы я воспитал из ребёнка? Всё сладилось как нельзя лучше, ваше высочество. – Он помолчал, глядя в ночь. Свет свечи сделал его светло-карие глаза золотистыми, и Цзиньюань вспомнил о Фэнбао. Что поделывает сейчас неугомонный демон? Шэ Юй писал, что маленькие ученики на него разве что гроздьями не вешаются…

– Но как у тебя выходит не чувствовать вины?

Лю Хэ даже не моргнул.

– Я давно для себя решил: самый страшный грех – предать вас. Но тогда я не стану терзаться и сразу наложу на себя руки – тут уж всё просто. Остальное – житейская шелуха. Если кто захочет меня возненавидеть, я его остановить не смогу.

В груди Цзиньюаня занялось тепло. Ему захотелось взять изящные, но мозолистые от копья руки Лю Хэ в свои и крепко сжать, но он лишь молча поклонился в ответ. Лю Хэ неловко ответил на поклон и тут же засобирался уходить.

Глядя ему вслед, Цзиньюань попытался представить, что чувствовал бы, глядя, как его сын другого человека называет отцом… И залпом осушил кувшин. Пусть его ребёнок ещё и говорить не может, всё равно слишком больно.

Ходить Шань-эр научился рано по его детским меркам на заставе кипела жизнь, за которой надо было успевать: бегали собаки, кошки и ящерицы, туда-сюда ходили солдаты, служанки и разные интересные люди, быстро ползать за ними на четвереньках не получалось, и он побежал. Болтать же научился как будто лишь для того, чтобы, догнав, спрашивать у них (даже у кошек), куда и зачем они идут, что делают и как их драгоценное здоровье. Последнюю фразу он подцепил у евнухов, ухаживаюших за старым императором-тестем, и Цзиньюань чуть со смеху не умер, впервые услышав, каким серьёзным тоном он спрашивает это у удивлённого вестового.

В такие моменты Цзиньюань с удивлением и любопытством замечал, что перед ним не просто сын, а самый настоящий маленький человек. Это вселяло тревогу в него и в А-Юэ, они часто говорили о том, как воспитать его благочестивым мужем и настоящим воином, вспоминали своё детство, но ничего особенного припомнить не могли: взрослые говорили, что делать и чего не делать, хвалили и наказывали, но что пошло впрок, а что нет?

– Мне жалко его шлёпать, но что ещё делать, когда он не слушается! – огорчённо вздыхала А-Юэ. – Если бы сама не получала от матушки полотенцем, то никогда не перестала бы проказничать!

Цзиньюань, которого никто в жизни и пальцем не тронул, очень в этом сомневался. Но у него в детстве и мыслей не было проказничать. Ему нравилось, когда взрослые его хвалили, и Шань-эр, к счастью, был такой же.

Он быстро уяснил, что в крепости нет никого главнее его отца: даже все здоровенные усатые офицеры с конскими хвостами на шлемах кланялись ему, все солдаты вытягивались в струнку.

– Ты принц-циньван, а я кто? – спросил он однажды, когда Цзиньюань взял его в седло посмотреть, как солдаты тренируют формации.

– Ты, – шицзы, то есть мой наследник.

– А мама?

– У твоей мамы нет титула, она моя наложница.

Шань-эр глубоко задумался, даже перестал подпрыгивать.

– Значит, тебя надо слушать, а её нет?

Цзиньюань строго похлопал его по макушке.

– Всегда слушайся маму. Она сама лучшая в мире и хочет тебе только добра.

– Это правда, – очень серьёзно сказал Шань-эр. – Она самая лучшая в мире.

Как можно любить кого-то так сильно