Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Он представлял, как Мирон бегает по Арбату, прыгает с крыши на крышу – типа, ассасин из видеоигры – и отражает атаки врагов своим клинком. Дамасская сталь рассекает тела, кровь заливает боксы Мирона…

Пару раз у Ильи случались стычки с покупателями, недовольными своими сюрпризами в коробке. Но до драки дело не доходило. Однажды какой-то говнюк купил бокс, чтобы прямо тут же, на улице, подарить его своей спутнице. Когда они увидели, что в боксе лежит один мусор, девушка рассмеялась, а парень потребовал у Ильи вернуть деньги. Илья попытался убежать, но с терморюкзаком и коробками это было непросто, и в итоге он вернул говнюку его тысячу. Если бы у него тогда был нож, как у Мирона, или если бы он хоть немножко походил на бойкого, дерзкого, ух-я-тебе-покажу-какого Мирона, возможно, ему бы удалось избежать унижения. А возможно, и нет.

«Деньги любят смелых», – любил повторять Мирон, но Илья никогда не был смелым.

* * *

Мама с папой не спрашивали Илью про подработку. Ни разу не заглянули в терморюкзак, не подержали его, не поняли, какой он тяжелый и неудобный. Однажды мама спросила, что лежит в коробках, но ждать ответа не захотела, а просто потребовала, чтобы Илья не разбрасывал свой «мусор» по комнате.

Родителям было не до Ильи. И порой, когда мама с папой, занятые маленькой сестренкой, ремонтом или работой, как будто забывали про Илью, когда ему хотелось отгородиться от всего мира, забыть про всех и навсегда, когда ему казалось, что у него на свете нет ни одной родственной души, а его душа – самая тонкая, сложно устроенная и совершенная, когда вот это вот все, он забирался в терморюкзак – почти весь внутри, только ноги чуть-чуть снаружи – и лежал там, представляя, будто лежит в палатке в лесу.

Это было как-то по-детски, совсем не по-тринадцатилетнему, но Илье нравилось. Деревья раскачивались на ветру, ухали совы, олень обнюхивал его пятки, а Илья лежал и ждал, пока мама или папа зайдут к нему в комнату, как в детстве, чтобы пожелать спокойной ночи. Родители в комнату не заходили, желали ему спокойной ночи через дверь или вообще не желали. Илья дремал и вел маловразумительные разговоры с воображаемым оленем-нюхачом.

– Хватит, – говорил он оленю. – Щекотно же.

– Щекотно, – отзывался олень.

Рогатый садился по-турецки и протягивал Илье свои полукопыта-полуруки:

– В правой или в левой?

– В правой, – отвечал Илья.

Полукопыто-полурука раскрывалось, и Илья видел пригоршню ягод. Перезрелая, подпорченная ежевика. Илья ел ягоду, а олень показывал, что у него спрятано в другом полукопыте-полуруке, а там у него были новые – настоящие, не паленые, – «эйрподсы».

– Но я хотел «эйрподсы»… – расстраивался Илья.

– Мало ли чего ты хотел!

Илья просыпался, потому что лежать в терморюкзаке было холодно и неудобно, и перебирался на кровать. В соседней комнате родители смотрели телевизор.

То же самое было в детстве. Маленький Илья часто не мог уснуть. Мама с папой запрещали приходить к ним в комнату, и он долго лежал, прислушиваясь к их голосам за стенкой. Чтобы не скучать, Илья обкладывался мягкими игрушками, делал себе из них плюшевое гнездо, накрывался одеялом, играл. Змея в новогодней шапке, кабанчик с мягкими бивнями, олень с молнией на спине: можно ее расстегнуть, вывернуть игрушку наизнанку – и получится не олень, а подушка. Еще у него была парочка вечно обнимающихся коал, мальчик с бабочкой и девочка с бантиком. Они вечно обнимались, потому что им сшили одну длинную руку на двоих. Илья устраивал для своих игрушек дни рождения, Новый год, свадьбу и похороны. Женились всегда коалы, а хоронили всегда оленя, потому что молния на спине и торчащая оттуда бахрома подушки напоминали Илье кровоточащую рану.

* * *

Викторыч жил на четвертом этаже хрущевки. Обычно он передавал мистери-боксы через порог квартиры, хлопал Илью по спине и орал что-то вроде «Шуруй отсюда, малой!». Большего внимания Илья не заслуживал, а сейчас – в статусе без пяти минут разносчика треш-боксов – как будто заслужил.

– Заходи, заходи, чего встал, – сказал Викторыч.

Илья робко, словно ожидая подвоха, вошел в квартиру. Обрюзгший, толстозадый Викторыч напоминал гигантскую грушу. Он сграбастал руку Ильи и так крепко ее сжал, что тот скривился и привстал на цыпочках.

– Как тебе мое рукопожатие? Крепкое?

– Очень!

– А это видел?

Викторыч перестал стискивать руку Ильи и показал ему свой бицепс.

– Ого… – протянул Илья.

– Впечатляет? Потрогай!

– Да я…

– Потрогай, потрогай! – настаивал Викторыч. – Чувствуешь, какой твердый, а? Во! Разувайся, проходи давай.

Волосы у него были грязно-серые, реденькие, на затылке болталась жиденькая косичка, как будто бы и не косичка, а бледный червячок, вылезший из перезревшей груши. Глядя то на косичку, то на жирный зад Викторыча, Илья прошел сквозь темный коридор, захламленный коробками, книжками и останками полуразвалившегося шкафа-стенки.

– У меня грязно и пыльно, но мне плевать на это! – заявил Викторыч.

Он привел Илью в комнату-склад. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи с ящиками, корзинами, поддонами, коробами, коробками и коробочками. Илья подумал, что в какой-то из них могут храниться отрезанные соски, про которые шутил Мирон. Коробки разных размеров стояли и на полу – по соседству со стопками старых книг. Илья увидел огромный аквариум с такой мутной водой, что было невозможно разобрать, плавает там кто-то или нет.

– Это мое царство-государство! – объявил Викторыч, отмахиваясь от мухи. – Тут есть все, о чем только можно мечтать. У меня все самое ценное! Вот ты, пацан, чего хочешь?

– Не знаю, – пожал плечами Илья. – Может, айфон?

– Говно это, твой айфон! Хочешь двухвостку?

Викторыч взял со стеллажа пластиковый контейнер и открыл крышку, демонстрируя насекомых. Он сделал это с видом повара, предлагающего отведать деликатес. Некоторые двухвостки выглядели дохлыми, ссохшимися, а некоторые шевелились.

– Нет, спасибо, – ответил Илья, выдавливая улыбку.

– Зря. Ну тогда помогай.

Он вручил Илье деревянную коробку, выкрашенную в черный цвет, и велел держать ее перед собой открытой, а сам принялся складывать туда всякий хлам с полок. В этот момент Викторыч снова напомнил Илье безумного повара. Он положил в коробку ржавый скальпель, удавку, сушеный свиной пятачок со следами от укуса, тройной канделябр и три фаллоимитатора, шприц с оранжевой жидкостью, муляж гранаты, а может, и настоящую гранату, флешку с надписью «ССК∞», пакетик с опарышами, высушенную пуповину и бусы из кариозных зубов. Треш-хлам для придурков, как сказал Мирон.

Последним ингредиентом стала рыба без головы, которую Викторыч достал из аквариума. Он махнул рыбой, словно кропилом, и несколько капель угодило на треш-бокс и лицо Ильи.

– Разлагай и соединяй! – торжественно проговорил Викторыч.

– Это вы чего?..

– Разлагай и соединяй, разлагай и соединяй!

Викторыч попытался бросить безголовую рыбину в треш-бокс, но промахнулся. Рыбина упала, и Викторыч велел Илье ее поднять.

– Есть вода святая, а есть порченая. У меня все коробки этой водичкой окроплены,