Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Я не разрешала тебе играть с моим сыном, – наконец сказала женщина.

– Простите, я просто…

– Не просто! Давай коробку! Да не мне, а ему!

Илья протянул Жене черную коробку. Мальчик вскочил на ноги, схватил коробку и от радости снова начал прыгать, но мать так на него взглянула, что он замер на месте, словно прирос к крыльцу.

– Не уходи! – велела женщина Илье. – У Женечки будут вопросы.

– Да, конечно, – ответил он.

Мама с сыном стояли на крыльце, и Илья смотрел на них снизу вверх, как на актеров на сцене. Женя помолчал, разглядывая коробку, а потом на одном дыхании, не делая пауз, выдал:

– А ты на какой машине приехал, а в джинсах почему, можно ведь в шортах, как я, а почему без очков, как мама, а откуда у тебя коробка, а зачем она квадратная и черная, а вопросики повсюду почему нарисованы, а что внутри, а почему не тяжелая, я хотел тяжелую, чтобы много всего.

С каждым новым предложением мальчик говорил все быстрее и быстрее. Он разволновался, в голосе послышались капризные нотки. Илья посмотрел на маму, не зная, что ему ответить.

– Женечка спрашивает, почему коробка такая легкая, он хотел тяжелую.

– У нас все коробки одинаково весят.

– Женечка не спрашивает про все коробки, он спрашивает именно про ту коробку, которую ему привезли. Почему она такая легкая?

Илья почувствовал себя на уроке. Мало того что он пришел на него с опозданием и не сделал домашнюю работу, так еще и учительница сошла с ума.

– Потому что там очень интересные вещи внутри, – сказал Илья. В памяти всплыли заученные наизусть фразы. – Вы спросите, какие там вещи? А это сюрприз. Сюрприз – это то самое, чего нам с вами так не хватает в жизни.

Илья старался улыбаться, но чувствовал, что у него дрожат уголки губ. И женщина это видела. Под ее взглядом Илья не мог пошевелиться, а когда все-таки заставил себя сделать несколько шагов в сторону калитки, Женя разразился новой порцией маловразумительных вопросов. Он сел на крыльцо, открыл коробку и начал доставать оттуда предметы. Ногти у мальчика были длинными и грязными.

– А почему нож не остренький, а как заправлять пистолет-зажигалку, а какая машина переехала лягушку, это ведь настоящая лягушка, настоящая, а зачем тут тетя голая совсем, а чей это нос, в этой дырочке колечко было или что, о, жучок, а куда он пополз…

Женя говорил не с вопросительной интонацией, а утвердительной. Не столько спрашивал, сколько разговаривал сам с собой.

– Женечка спрашивает, почему ты положил дохлую лягушку в коробку за десять тысяч, – пояснила женщина. – Я тоже могла бы раздавить лягушку и втюхать ее кому-нибудь как ценный артефакт. Ты о чем вообще думал?

– Возможно, это какая-то редкая лягушка…

– Редкая? На, посмотри!

Женщина взяла лягушачью шкурку, плоскую, ссохшуюся, и швырнула ее в Илью.

– Где она редкая? Где?! – закричала женщина.

Женя вертел в руках железную шкатулку в форме Эйфелевой башни. Язык высунул, лоб наморщил, любопытные пальчики по башенке – туда-сюда. Открыл крышечку, и на колени ему посыпался пепел.

– Ааа-ааа, кака, мама, что это за кака такая, шортики в каке испачкались, а вдруг не отстирается, мамочка, а вдруг ко мне эта кака навсегда прилипнет, а вдруг у меня аллергия на эту каку и мне придется умереть?! – захныкал Женя, тряся перед собой тоненькими ручками.

– Ты совсем уже?! – завизжала женщина, обращаясь к Илье.

Она бросилась к сыну, чтобы стряхнуть с шортиков пепел. Она била по ножкам Жени так сильно, так остервенело, как будто боялась, что пепел прожжет ему кожу.

– А-а-а, больно, мамочка, мне больно!

– Ему больно, – женщина злобно зыркнула на Илью. – Ему больно!

Илья испугался. Он понял, что ситуация хуже некуда. Бессмысленно изображать приветливость и пытаться заболтать клиентку. Пора бежать. Бежать было немножко стыдно, поэтому Илья двинулся в сторону калитки – поспешно, но не так быстро, как стоило. Безумная женщина сбежала со ступенек и бросилась за ним вдогонку. И тогда он наконец побежал.

Женя рыдал, с ужасом глядя на испачканные шортики, безумная мамаша что-то кричала Илье. Он пробежал несколько метров по выложенной камнем тропинке, споткнулся о машинку из лего – пожарную, с похожим на водоросль пламенем на капоте, – и упал, а подняться уже не смог, потому что на него всем телом – длинным, костлявым, твердым – навалилась сумасшедшая женщина.

Она вцепилась Илье в горло и, наверное, задушила бы его на месте, будь у нее достаточно сил. Злости у нее хватало, а вот сил было не больше, чем у подростка. Очки сползли с ее носа, повисли на одной дужке, поболтались из стороны в сторону и свалились Илье на лицо.

– Не смей обижать моего сына, погань, – процедила она сквозь зубы, острые и длинные, как у щуки.

Без очков она больше не походила на учительницу. Теперь в ней отчетливо проступало что-то первобытно-звериное, хищное. Из носа у нее текло. Илье было противно и страшно, но боялся он не столько взбесившейся женщины, сколько того, что может случиться после. После того как она перестанет злиться, после того как его отпустят, после того как он вернется домой к родителям. Илья боялся, что клиентка вызовет полицию, и тогда мама узнает, что он подрался со взрослой женщиной и что он торгует всякими нехорошими штуками, и Викторычу придется возвращать этой психованной деньги, возможно, он уволит Илью…

– Хватит, пожалуйста! – попросил Илья. – Я привезу новую коробку.

– Мамочка! – позвал с крылечка Женя.

Ее глаза были голубого цвета, почти такого же, как небо над коттеджным поселком. Голубые глаза, голубое небо, и там, в небе, – белый след от самолета. В какой-то момент Илья перестал понимать, что происходит, и начал видеть мир ее голубыми злыми глазами. Она видела перед собой лохматого школьника с веснушками на носу, уже не ребенка, но еще не мужчину, мальчонку с коробчонкой, напуганного, удивленного, растерянного. От страха он не мог ни ударить, ни позвать на помощь.

Подбежал Женя. Лицо – в слезах, на коленке – пластырь, в ручке – Эйфелева башня из треш-бокса. Илья на секунду подумал, что добрый мальчик, с которым он играл в прятки, оттащит от него свою злую маму, уговорит ее простить и отпустить Илью, но вместо этого добрый Женя пнул Илью по голове маленькой ножкой, обутой в сандалик, а потом сел на корточки и начал колоть лицо Ильи острым шпилем Эйфелевой башни: в щеку – тык, в лоб – тык, в подбородок и снова в щеку – тык-тык.

– Да, сына, да, – прохрипела женщина. – В глазик, сына!

– В этот? Этот?

– Бей!

Теперь уже Илья закричал,