Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

class="p1">В его же случае для приготовления инъекций и других процедур. Ум становился чище и будто яснее, словно свежий воздух выветрил все сомнения и путаницу, оставив только ясность рассудка.

«— нельзя её видеть, это просто противопоказанное для него мероприятие. Её и дочь. Иначе он, как Отелло, придушит эту женщину собственными руками. У них и без него однозначно, всё хорошо, он не смог бы дать девочке такое будущее. Главное — отладить сейчас своё — личное».

Глаза закрывались сами, и вот уже во сне или всё же наяву он видел дом, там в будущем. Квартиру в высотке с современным ремонтом. И девушку, которую он просто из интереса и похоти в её четырнадцать лет сделал своей женщиной.

Она склонилась над кроватью, держа в руках пиалу для кормления младенцев.

Мужчина.

Недвижимый. Только глаза жили на его измученном лице.

«— Святые угодники! Ларочка».

Он бился в сознании, истерика накрывала…

Как же нелепо прошла вся жизнь!

Преданная и такая любящая, она ухаживает за ним, парализованным, а он ничем не может помочь. Ничем! Похудевшая и уже совершенно без того самого лоска. Кое-как причёсанная и в стареньком домашнем костюме.

Бросились в глаза изломанные ногти на худеньких пальчиках. Шепчет ему что-то о чудесном лекарстве, которое обязательно доставят завтра из Японии, и об операции в Корее. А мужчина, лежащий недвижимо на его кровати, как-то странно смотря вбок и будто вдаль, видя что-то неподвластное для других, не сводит с него взгляда.

Он видит!

Смотрит в самую душу. Он вложил в этот взгляд все силы, упрямой и такой привыкшей к повиновениям «своей души».

Георга тянуло к этому телу, он упирался. Цеплялся за образ дочери, воинственно махающей рапирой на палубе, цеплялся, как за якорь, за образ Ольги. А взгляд лежащего преследовал, словно понимал, что им нужно поменяться обратно:

«— Я просто обязан вернуться, уступи»!

«— Нет»!

«— Понимаю, что поступаю подло»!

«— Но, нет! Я научусь быть другим».

«— Позабочусь о новой семье, о сыне, и никогда более не пошлю людей на верную смерть. Нет»!

«— Клянусь».

И всё же его затягивало, хотелось ощутить тёплые руки этой девушки на своём теле и попасть под воздействие нежного лучистого облака, которое исходило от Лары, оценить то, что не ценил раньше. И только недвижимое, страшное в своей немочи, тело удерживало от последнего шага.

Это было когда-то его тело!

Оно с ног будто покрывалось тёмной дымкой забвения. Никогда! Эти ноги никогда уже не встанут на землю, ведь было понятно, что мужчина уже не станет прежним. Никогда! Он представлял, как его буквально по частям вытаскивали из разбитой машины.

«— Нет»!

Он не вернётся. Эта борьба, она могла бы продолжаться вечно, но «тело» потеряв последние силы в этом противостоянии, закрыло глаза. От него отделилось что-то. Не дымка, не образ.

Он не видел что. Он чувствовал.

Энергия, которая имела дар всё видеть.

На момент стало невыносимо горько и пусто.

«— Ты обещал, мой сын, он остаётся с тобой».

Это прозвучало в сознании.

А затем пустота…

И громкий крик раненой навылет души, которую он оставлял в двадцать первом веке навсегда: он раздался, убивая всё, что было ещё не убито в нём.

«— Ларочка, девочка моя».

«— Прости».

Горькие слёзы прощания — их было не остановить.

Оказывается, душа может не только видеть, она может раскаиваться, и даже горько рыдать.

* * *

Высокие аккорды в повествовании как же тяжело после них автору говорить о простом и житейском… Он, словно потерялся в лабиринте восхитительных звуков, остаётся безмолвным, ошеломлённым и немного потерянным. Как измерить эти непостижимые переживания, свести их в слова, когда все его мысли витают ещё в том магическом пространстве, созданном последним сюжетом?

Житейское, простое и обыденное, словно теряет свою силу и красоту рядом с этими высокими аккордами, которые так потрясли его мысли и вдохновили душу.

И всё же…

Склонив голову над столом маленького кабинета, который затерялся в конце длинного коридора огромного судна, леди Ольга без устали, практически всю ночь будет заполнять выписки из историй болезни каждого, кого она лечила и выхаживала.

На следующее утро, немного отдохнув, она начнёт приём больных, с тем чтобы к трём часам дня неспешно сойти на землю самого дорогого и охраняемого причала в Лондоне. Не попрощавшись, просто по английскому отстранённо, она спустится по трапу. Так, будто рождённая и выращенная в России княжна, она с детства понимала, что вокруг таких, как она, должна вращаться вселенная.

Её сопровождал личный штат охраны и служащих на неё людей — горничные и нянюшки, дочери, верный пёс. В порту ожидало несколько экипажей.

Всё.

А к чему долго раскланиваться, если каждый, кто был удостоен её вниманием, хоть однажды, пожелал ей сегодня доброго утра, сказал вежливое «миледи» и, благодаря от всего сердца за возможность жить и вернуться к семье, поставил свою подпись в истории болезни о том, что всем доволен и не имеет никаких претензий к благородной леди.

Он смотрел ей вслед, на столе в уютной каюте, которую страшно было покидать, лежала рукопись, сшитая и пронумерованная — его история болезни и осколки, изъятые из тела во время операций.

Поражала выдержка и несломленная воля этой прекрасной женщины.

Не хотелось уже знать, как они здесь оказались. Он не мог того осознать полностью. Последнее видение что-то изменило в нём навечно. Ему виделись в сумерках изношенные, грязные солдатские сапоги, которые всю эту ночь вытаптывали у него в сознании всё сорное и отвратное.

Перед тем как с прямой спиной, грациозно нагнув голову, взойти в экипаж при помощи грума, она ещё раз обернулась в сторону судна.

Шляпка — капор с широкими полями скрыла выражение лица. Многие на судне сняли головные уборы и склонили головы. Просто из уважения.

Он слышал, он явственно слышал, как она прошептала:

— Прощайте господа, даст бог — свидимся, а нет… так тому и быть.

* * *

Многолюдье улиц, вереницы экипажей уже не волновали более. Высокие каменные дома, выстроенные практически в едином стиле, чужие жизни вокруг и уверенный взгляд дочери, которая ещё на судне объяснила сеньоре Тересе, куда нам нужно будет ехать.

И вот за последним экипажем закрылись крепкие металлические ворота имения. Здание стояло обособленно. На его крыльце замерло несколько людей.

Ещё вчера я уведомила сеньора Роблеса, что находящиеся при исполнении своих обязанностей люди в этом доме должны быть рассчитаны, а проще говоря, отосланы в отпуска на всё время