Молох Мори - Мираниса Мираниса

– Добро пожаловать на Мори!

XIX

То утро застыло в покое, пусть и ненадолго. Сонные и оставленные надеждой морийцы клевали носом и теснились к выходу после воскресной мессы. Даже вино и песнопения не могли разбудить паству. Алистер их не судил. Дворы заполонила глубокая зима, она накрыла остров толстым слоем снега и стонала в ожидании весны. Мороз и голод до того ударили лютые, что даже Рождество остров сносно справить не сумел. Таверна закрылась, а застать Району в лавочке ещё предстояло приноровиться. Церковный неф застыл в холодах. Витражи между рамами покрылись толстым слоем льда. Изморось рисовала свои затейливые рисунки, создавала лица и вдыхала в них сон. Даже вервь, на которой почил прежний настоятель, покрылась инеем.

Самое тёплое, что хранилось в церкви, был взгляд пастыря, которым тот одаривал Району. И пусть та всегда хмурилась, отворачиваясь, от Алистера не ускользало, как она старательно прятала улыбку. Им этого хватало. Бывало, на долгие хмурые дни.

В то же утро после евхаристии О'Лири поманила настоятеля к дому Мэгги, что находился неподалёку от причала. Старуха не явилась на мессу – минувшей ночью померла Лани, о чём, собственно, и объявила на службе Эдалин Уолш. Люди твердили разное. Кто-то предполагал, что корова сдохла от морозов. Кто-то – что от голода. Однако все сходились в одном – в своём несчастье О'Коннели была безутешна. И не она одна.

Большинство островитян углядело в смерти скотины страшный рок. Их привели в ужас слова настоятеля на исповеди, что Лани, должно быть, исчахла от горя после забоя телёнка. И слова его имели вес: корова и до своей гибели сделалась слабой, а молока давала меньше с каждым днём. Очередной дурной знак на острове – ничего не скажешь.

Алистер, покинув церковь, потерял в толпе страждущих Району. Лица их сделались безжизненными и пустыми, они превращались в подрагивающий дымок, стоило отдалиться им на несколько футов от церкви. Пастырь остановился, поймав взглядом президента. Тот не двинулся с сонмом морийцев. Отнюдь – Бартлей, покачиваясь на ветрах, направлялся в противоположную сторону. К дому. Фланаган окликнул его пару раз, но Тиган и не думал оборачиваться. Первым делом священнику пришла мысль, что Бартлей сильнее всего чувствовал вину за случившееся. Как упорно он стяжал славу за каждый добрый день на Мори, точно так же замыкался и стыдливо прятал глаза, когда на острове происходило нечто плохое. А плохого приключалось вдоволь.

– Бартлей! – крикнул Фланаган и сделал шаг вперёд.

– Оставь его.

Позади раздался негромкий, но резкий голос Мануса. Хриплый и утробный, он доносился откуда-то из груди старика, когда тот остановился рядом с пастырем.

– Президент не пойдёт с нами?

– Нет. Пусть ступает домой. Да и на что там смотреть?

Фланаган виновато отпустил голову, принявшись рассматривать ладони. Подцепив ногтем сухую кожу, он потянул её в сторону, пока не оголилась рваная рана. Настоятель тут же спрятал руки в карманы пиджака.

– Подумать только, смерть Лани стала для нас очередным зрелищем, – тихонько уронил Алистер. – Что с нами стало?

– В следующий раз – кто из нас окажется на её месте?

– Бог такого не допустит.

– Нет, ты ответь, – настоял Манус, выудив из кармана трубку. – Ты ведь видел смерть. Много смертей. Я это понял с первого дня, как встретил тебя.

– Не знаю, что вы от меня хотите.

– Кого голод заберёт следующего? Ответь без своих уловок и болтовни.

Алистер прикусил губу до боли, взглянув на островитянина. Затем протяжно вдохнул и с глубоким стоном выдохнул.

– Сперва на убой пойдут старики, если зима не ослабит тиски. Вон, могильщик не может встать с постели уже который день.

– Ты и за ним ухаживаешь?

– Нет, жена его. Но я навещаю каждый день.

– А кто потом?

Фланаган устремил взор в сторону причала. Толпа людей превратилась в маленькую точку на горизонте. Она скатывалась по холмам, петляя вдоль дорог туда-сюда. Настоятель продолжил:

– Дети, наверное. Дочурки Уолш.

– Одна из них болеет, это правда?

– В сарае в такие-то морозы не выжить.

– А что Йорик?

– Пытался говорить с ним. Много раз. В последний раз мне прилетело. Жаль, что другие не вмешиваются.

– Он продаёт им провизию.

– Знаю.

Манус отступил на шаг и осмотрел священника. Затем, чуть нахмурившись, кивнул и закурил. Спросил, выдыхая клубы дыма:

– Как твоя рана?

– Зажила, давно уже. Не знаю, с чего ей кровоточить.

– А сутана? Больше не будешь её носить?

– Местные закатывают глаза при виде меня не из-за сутаны, – пояснив, усмехнулся Фланаган. – Меня и без неё принимают за священника.

– Да. Но прежний настоятель такой самовольности бы не одобрил, – заметил Манус.

Вытащив трубку изо рта, он обвёл загубником силуэт преподобного. Алистер заметно смутился этим словам, но тут же принялся дурашливо улыбаться, дабы не выдать свой секрет. Старик же на это никак не отреагировал. Сунув трубку обратно в рот, он сжал губы и развернулся. Шаркающей походкой мориец направился к ближайшей лавочке и с тягучим хрипом на неё уселся. Скамейка разок дрогнула.

Алистеру стоило сознаться хотя бы в мыслях, что всякий раз, как он ловил сидячего на лавках Мануса, ему непременно становилось легче. Будто всё возвращалось на свой черёд. На деле же пастырь понимал, что это было грубой ложью. Над Мори изверглись перемены, из-за которых острову никогда уже не вернуть свой прежний лик. Теперь-то и минувшие приятные вещицы воспринимались теплее, а несчастья – шутливее. Вздохнув, Фланаган двинулся в сторону моря.

Сборище поджидало его у амбара Мэгги. Из-за сутулых плеч доносился рёв старухи. Многие плакали вместе с ней. Как теперь выжить без единственной скотины на острове? Среди искажённых и мрачных лиц Алистер разглядел убитую Эдалин, прижимающую к себе только одну дочурку. Щёки её взмокли от слёз. Другие тоже не забыли ютиться, прижиматься к друг другу и надеяться, что очередная ночная метель не унесёт их жизни. Все эти люди нуждались в утешении, которое Фланаган дать не мог. Он остановился позади толпы. Только сейчас ему в голову пришла мысль, что приходить сюда было не самой лучшей идеей. Но недавно Алистер поклялся себе, что больше не будет сбегать. А потому