Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия - Торстен Экстер

Оказалось, что мои вещи и вправду высохли. Мало того, что высохли - они высохли вусмерть и вдобавок были утыканы затвердевшими опилками. Ночью ветер и погода выдули их из оставленных открытыми пластиковых мешков - прямо на мою влажную, свежевыстиранную одежду. Дождь затем превратил все это дерьмо в папье-маше, а утреннее солнце навечно запечатало катастрофу в виде дурацкого арт-объекта.

У меня лопнуло терпение.

- Патрик! Па-а-атрик, обезьянья ты жопа! Где ты, грязная свинья? Яйца тебе оторву, когда поймаю - клянусь! - бушевал я, в оцепенении ощупывая одну из своих цирковых понтовых рубах с кричащими блестками, из которой теперь торчали сотни маленьких сухих опилок, словно у детеныша дикобраза.

Все мои удары о стенку фургона и другие подходящие поверхности не помогли. Несколько опилок отвалилось, но основная масса застряла в тонкой ткани. Эта вещь шла на помойку. То же самое касалось штанов, носков и нижнего белья.

Для любого здешнего такое было в порядке вещей. Но не для меня. Эти гребаные опилки бесили меня так же, как и вонь от всего поганого зверья, которое цирк возил из города в город. Как и смрад, опилки были повсюду. Я находил их в фургоне, в обуви, в еде, в волосах. Однажды я нашел их даже после того, как посрал - между собственных булок.

Ответственный за все это был Патрик Адольф, наш животновод. Он занимался всем, что связано с тварями. В том числе и опилками. В идеале они хранились во входной зоне больших шатров, где размещались животные. Тщательно запечатанными в пластиковых мешках - чтобы не набирали влагу и не слипались. Не один раз в день Патрик таскал несколько таких мешков через всю территорию, чтобы посыпать опилками арену. И иногда, но только иногда, по пути наш повар Пабло уговаривал его вместе дернуть. Я ничего не имею против хорошо скрученного косяка, правда - если не считать того, что меня тоже можно было бы спросить. Но мне хреново, когда зов травы настигает нашего дорогого обкуренного дружка как раз рядом с моим свежевыстиранным бельем. Вот и Патрик, значит, оставил два уже открытых мешка с гребаными опилками прямо возле моей веревки для сушки, чтобы раскурить с Пабло толстенный джойнт.

Я мог орать хоть до посинения - Патрик бы меня не услышал, потому что лежал где-то в отключке, накурившись в хлам.

- Чтоб тебя молния поразила, когда ты будешь гадить - проворчал я себе под нос, сдергивая с веревки остатки одежды и пихая их в мешок для мусора.

Один запасной костюм у меня еще был, а третий лежал в корзине для грязного белья. Однако я удержался от искушения застирать его немедленно - потому что у меня сегодня были кое-какие планы, которые должны были привести меня в более мирное расположение духа.

Вероника!

В паху уже свербело от нетерпения, когда я плюнул на свои драные шмотки и двинул к ее фургону. Еще издали я увидел, как оттуда кто-то вылетел и бегом направился в мою сторону.

Твою мать!

Это был Франк, барабанщик из циркового оркестра.

Да еб твою мать! Блядь! Ну что за хуйня?!

Мое предвкушение скончалось вместе с остатками сладостного зуда в паху. Шлюха сегодня уже трахалась, и не со мной. Мало желания затыкать уже заполненную дыру повторно. Тем более если до меня там шурудил этот склизкий тип.

Франк бежал, будто за ним черти гнались.

- Эй-эй, Франк! - остановил я разгоряченного утреннего трахаря. - Скажи-ка, ты только что... я имею в виду, вы того? Я могу...?

- Мужик, эта пизда меня заразила, - взвыл он чуть ли не плача. - Мне нужно к врачу, похоже намотал себе какую-то гадость на причиндал, - повторил он жалобно.

Меня словно громом поразило.

- Что? Погоди-ка, давай чуть помедленнее. Чем она тебя заразила, мужик? - встревоженно переспросил я.

- Генитальным, блядь, герпесом! Эта свинья и есть ходячий генитальный герпес! И она просто молчала. Никому ничего. Я и сам заметил только после того, как полночи яйца себе расчесывал. Ну я и приперся к ней - спросить, есть ли у нее зуд. Тут она и раскололась. Я должен остальным сказать - нам всем нужно к доктору.

Выпалил это скороговоркой и снова припустил со всех ног.

У меня ведь только что зудело? Святая мать всех венерических болезней, ДА ЧЕСАЛОСЬ ЖЕ?!

Я робко полез рукой в пах и осторожно почесал. Только в душе ведь, когда мылся, ничего не было. Или было? Мои попытки почесаться вознаграждались приятным жжением, как если расчесываешь комариный укус. Теперь мне стало все равно. Прямо на месте я распахнул халат, поднял яйца и принялся их внимательно рассматривать.

- Ёооооооообаный в рот! Бля-бля-бля!

Я завертелся волчком, халат развевался за мной, как плащ Супермена, руки воздеты к небу, а из уст вырывались все новые скорбные "бля".

К тому моменту вокруг меня собралась уже половина цирковой труппы. Все стояли и разглядывали мой покрытый мелкими пузырьками член, который ритмично подрагивал в такт моему бешеному пыхтению.

Сначала кто-то хихикнул. В ответ кто-то фыркнул. Фырканье переросло в раскатистый гогот - вся банда грянула хором, ржали так, что земля дрожала. А я застыл. Без сил, в бешенстве, в ступоре. Себя не помнил, мир вокруг не замечал - но толпе плевать. Она не забывает ни-ко-гда.

Гляньте-ка, Великий Стефано вовсе не такой уж великий!

И где же его коротышка? Ну-ка, покажись...

Ну что, не в ту дырку засадил?

Угодил в капкан к пизде-убийце! Все, пиши пропало!

Насмешки обрушились на меня со всех сторон, и я почувствовал, как кровь ударила в голову. Внутри все еще кипя от ярости, но внешне несколько придя в себя, я запахнул халат и обвел взглядом собравшихся.

Не похолодало ли?

Жалкие. Они были все жалкие - каждый из стоящих там.

Розвита, кухонная работница: жирная, неряшливая, болтливая. Не стоит и той манды из которой выскочила при рождении, но тем не менее считает своим долгом открывать пасть по любому поводу.

Набегали тучи.

Лука Фонтано. Этот пьяный тюфяк к этому времени уже выполз из кровати, ишь ты! Чудо, что он еще не сдох от печеночной недостаточности.

Все больше туч, поднялся ветер.

Сильвио, один из воздушных гимнастов. Вечно выпендривается своим дворянским происхождением. Постоянно рассказывает о виноградниках и особняках своей великой семьи в великой Италии. А сам, тем