Подруга лешего - Людмила Семенова

— Молоток? — ужаснулась девушка. — Да что вы такое говорите? Это же ребенок, пусть и жуткий на вид!

— Ребенок? — с усмешкой произнесла старшая. — Ты нас жизни учить будешь? Бабы аборты делают пачками и ничего, солнце не гаснет и земля крутится, а тут чудовище из иного мира, не имеющее ни души, ни рассудка! Прекращай лить сопли в сахаре и помогай!

Пройдя несколько шагов от женской половины, Баруздин вдруг почувствовал противную тяжесть в сердце и головокружение. Он остановился, утер испарину со лба, вымученно улыбнулся кому-то из гостей-колдунов, проходящему мимо. В городке было душно, но ему показалось, что по коже пробежал мороз, а в воздухе запахло соснами и мерзлой землей.

Он ненавидел эти ароматы с тех пор, как пропала Анна, не выносил зиму и боялся леса, потому что тот помнил его неопытным, беззащитным юношей. Лес знал флюиды его человеческого страха, и судя по всему, они пришлись этой прожорливой стихии по вкусу.

Лес забрал Анну, но еще не был сыт, и Баруздин все эти годы боялся, что его посланцы придут и за ним. Разузнал все об Илье Лахтине и его подручных, нашел их уязвимые места, заманил в ловушку и лишил магической силы, — но так и не избавился от этого жалкого юношеского страха, замешанного на тоске и раскаянии перед любимой.

«Надо идти к финну» — повторял он про себя, однако ноги будто вросли в землю. Только теперь Всеволод понял, какой безумной затеей было просить Илью о помощи. Будто он не поймет, чей это ребенок! Пугать его больше нечем, а подкупать, задабривать — никогда, кого угодно, но не правнука старухи Кайсы! «Если доведешь до края, я могу и спустить их с цепи» — вспомнил Баруздин угрозу молодого шамана, который все еще повелевал злыми голодными демонами.

И вот он — тот самый край, от которого отделяет один шаг. Нелюди отнимут у него девочку, убьют его и сами сгинут в междумирье, но ему от этого уже не станет легче. Баруздин прикоснулся вновь к этому проклятому лесу, впустил в себя смертоносный холод, и месть больше не казалась сладкой. Нет, надо поскорее сбыть товар и на время покинуть междумирье, испить родного воздуха, пахнущего бензином, промышленными отходами, безвкусной едой, но такого простого и обнадеживающего.

А девочка… пусть ей суждено прожить недолго и под жестким надзором, но она до конца останется с ним и верной Агафьей, в его тайном убежище. Не зря же Баруздину и прежде казалось, что они с домовихой похожи на старых супругов, когда она хлопочет по хозяйству, а он сидит за своими записями и формулами. Даром что когда они только встретились, колдун был молод, а Агафья уже стара, и он всегда видел в ней наставницу, опору в потустороннем мире, перед которой не стыдно и проявить какие-то слабости. Теперь, на остаток жизни, у них будет и общее дитя, пусть больное и отверженное. А Лахтин, разумеется, ничего не должен знать…

Старшая быстрым шагом добралась до запертой подсобки на другом конце дома, где и держали Линду. Но переступив порог, невольно замерла — демоница не лежала, а сидела на полу, привалившись к стене, и под ней сгустилось пятно вязкой крови. Кожа девушки отливала зеленовато-серым, волосы лежали на лице и плечах липкой темной массой, лицо походило на оскалившийся череп. Женщина осторожно шагнула вперед — даже в ином измерении человеческий страх не был ей чужд, — и спросила:

— Эй, нечистая, ты там жива?

Та издала хриплое гортанное урчание, из ее рта вытекла струйка красноватой пены, руки с длинными когтями потянулись к вошедшей. Затем она тихо, но вполне осмысленно прошептала:

— Ты тоже потеряла ребенка?

— Откуда ты знаешь? — растерялась прислужница. Забытое чувство паники, тоски, ненависти ко всему миру, который после ее горя остался прежним, выбило из-под ног потустороннюю почву, лишило колдовской брони. Она вновь почувствовала себя человеком, беззащитным перед дикими силами природы, будь они хоть многократно ранены и ослаблены, — и еще больше возненавидела за это демоницу.

— Неважно, — сказала Линда. — Что тебе от меня надо, рабыня?

— Я не рабыня! — вспылила женщина. — Я человек, и я сама за тобой пришла! Думаешь, раз сбрендивший колдун спрятал тебя здесь, ты имеешь какие-то привилегии?

— Да плевать мне на вашего колдуна, и на вас тоже! Я все свои привилегии с собой ношу, — усмехнулась лесовица, показав клыки, и поднялась на ноги так быстро, что прислужница против воли отпрянула. Она пожалела, что не взяла хлыст, понадеявшись на слабость пленницы.

— Назад! Прочь! Не тронь меня, тварь! Я сейчас прикончу тебя вместе с твоим отродьем, — закричала женщина, запоздало прикрываясь руками.

Издав совсем животный рык, Линда бросилась на нее и прокусила шею почти насквозь, будто все оставшиеся первобытные силы закипели в ней и смыли боль, усталость и рассудок. Затем она скрылась за дверью, которую женщина второпях не закрыла за собой.

А прислужница осталась на полу, захлебываясь собственной кровью, и в голове проносились полузабытые образы — муж, сын, дача, старое дерево, на которое мальчик так мечтал залезть… Единственный раз он решился, когда никого из старших не оказалось рядом, а потом было поздно. «И сейчас никого нет рядом, — успела женщина подумать, — и тоже поздно…»

Линда тем временем уже вбежала в комнату, где прятали ее дочь. Она еле успела вырвать младенца из рук одной бабы и прицельно всадить когти в выпирающий живот другой, которая занесла над девочкой молоток. Несколько раз провернула их, будто наматывала макароны на вилку, и баба взвыла пуще всякого зверя, осела наземь, выронив молоток и пытаясь вправить внутренности назад.

Лесовица, одной рукой удерживая девочку, схватила орудие и ринулась на остальных, мертвенно бледная, немая и страшная. Увидев ее перекошенное лицо и острые зубы, некоторые женщины упали в обморок, другие пустились наутек. Но не всем удалось сбежать: легкая занавеска вдруг превратилась в густую клейкую паутину, в которой сразу увязли две несчастливицы. Женщины завизжали от ужаса, однако и Линда была в смятении: эти чары явно навел кто-то гораздо более могущественный, чем Баруздин, и ей лишь предстояло узнать его планы.

Кто-то напоследок решил выскочить в окно, но его заслонила массивная фигура в белом одеянии, драпирующем все тело и часть головы. Существо скорчилось, будто древняя старуха, и закрывало лицо обеими руками, обтянутыми бурой пергаментной кожей, а