Подруга лешего - Людмила Семенова

кошмаре, о том, что чужая одежда на нем еще пахла пожаром и полумертвым миром, и даже о том, что дело еще не завершено. Что сейчас могло быть важнее детской улыбки, одинаково бесхитростной у людей и духов?

— Здравствуй, титто, — чуть слышно проговорил он, — папа вернулся и даже принес тебе подарок, как обещал…

Илья вынул из кармана хрустальный кулон и показал девочке. Подошедшая Накки едва глянула на украшение и многозначительно произнесла:

— Так вот где ты побывал!

— Да, милая, — кивнул Илья и обнял ее, а потом сына, который за время его отсутствия, казалось, еще больше осунулся. Глаза покраснели от недосыпания и тревоги, а по худой мальчишеской шее стекали крупные капли пота.

— Я же обещал, что вернусь, — шепотом сказал он, сжав ладонь Яна.

Тем временем Аарто помог Хейкки встать на землю, и домовой поспешил прижать к себе жену, едва удержав поданную ею трость. Рикхард пожимал руки молодым лесовикам, а Силви обнимала их, чуть не плача и повторяя:

— Мальчики! Линда!..

— Дальше ребята справятся сами, Илкка, — заверила Накки, — а я позабочусь о тебе. Куда сначала пойдешь — в купальню или чего-нибудь поешь?

Илья давно привык, что жена встречала его с опасных ритуалов или заказных убийств так, будто он просто отлучался за хлебом, и прежде был ей благодарен. Сейчас же не знал, что и думать: пожалуй, было бы легче, если бы она плакала и кричала. Но Илье не терпелось отмыться от дрянной ауры и сжечь баруздинское тряпье, поэтому он ответил вполне правдиво:

— Есть пока не могу, а в купальню обязательно. Но ты мне скажи, как Мила? Она знает?

— Про Яри — да, а про мать пока нет: я не хотела принимать решение без тебя. Сейчас наплакалась и спит. Ты уж не обессудь, что она не хотела встречать тех, кто выжил.

— Ты все сделала правильно, родная моя. Я потом зайду к ней, постараюсь успокоить, — сказал Илья и устало прикрыл глаза.

Заметив его состояние, Накки попросила Яна увести сестру, которой хотелось пообщаться с отцом, и решительно протянула Илье руку. По пути к их домику он чувствовал, что незримые духи следят за своим вернувшимся проводником, посылают ему искры живой потусторонней мощи и желают спокойного сна. Аура постоялого двора с каждым шагом становилась мягче, и к нему возвращались силы.

В домашней купальне Накки разожгла огонь, дала мужу пропотеть, растерла мочалкой и долго поливала покрасневшую кожу горячей водой с травами. Но прошло не менее часа, прежде чем Илья почувствовал, что лед внутри растаял и тепло домашнего очага окутало своими душистыми объятиями.

Затем Накки сварила кофе, как и в ночь перед отъездом мужа, но теперь его рассказ был куда более долгим и тяжелым. Он говорил, она безмолвно слушала, застыв как прекрасная ледяная скульптура, над которой не властен банный жар. Илья почувствовал, что жена очень подавлена, хоть и держит лицо. И это пугало едва ли не больше всех ловушек и опасностей междумирья, вместе взятых.

— Ты все еще хочешь попробовать человечье мясо? — вдруг спросила Накки.

— Я… не знаю, родная, — запнулся Илья. — Но точно не желаю идти на сторону Хийтолы. Да, это лестно, дает много свободы, но у меня, в отличие от Кайсы, есть нечто куда более ценное! К тому же, меня бы прикончили мои же бывшие наниматели, так что долго это веселье все равно бы не продлилось.

— По-моему, ты о них слишком хорошего мнения! — покачала головой водяница.

— Что ты хочешь сказать?

— А почему же они до сих пор не вышли на этого Баруздина? Ты об этом не думал? — вдруг произнесла Накки зловещим шепотом. — Потому что он самый неуловимый колдун в мире? Или все-таки потому, что смог стать любимчиком Мары? А твои наниматели, Велхо, прекрасно знают, кого из нечестных жрецов можно убирать, а у кого есть охранная грамота! Такая, к слову, была и у старой Кайсы. Все колдуны, которых ты убивал по заказу, попали под нож не потому, что творили зло, а потому, что мало делились. Или прокололись на какой-нибудь глупости, а глупцов тоже не принято жалеть. А вот если жрец умен и пользуется особой благосклонностью — никто не вмешается, не защитит от его капризов ни людей, ни нас. Остается одно: соединяться в такие службы, как этот Патруль, и спасать себя самим. Хорошо еще, что боги их не трогают, только наблюдают издалека — не как судьи или болельщики, а как ленивые сибаритствующие зрители из шикарной ложи…

Водяница поднялась и отвернулась к окну, за которым сгустилась синева летней ночи, слишком нежная и умиротворенная для подобных откровений. Илья осторожно обнял жену за плечи и коснулся губами затылка.

— Ты моя охранная грамота, Накки, — тихо произнес он, — ты, и наши дети, и наши духи. И никто у меня этого не отберет, пока я жив.

Глава 32. Лес, дарующий покой

Большой автомобиль ехал по проселочной дороге, еле держась в рамках допустимой скорости. Но водитель боялся не столько штрафов, сколько плохого грунта, вдобавок ему передалась нервозность сидящего позади Всеволода Баруздина. В машине уместилось еще трое приспешников бывшего жреца Мары — он не питал к ним привязанности, но все они когда-то спасали его жизнь и оказывали прочие ценные услуги. Поэтому Баруздин счел, что бросить их как-то не по-людски, а может быть, и не хотел расставаться с привычкой повелевать.

О том, что причина кроется в банальном страхе одиночества, он предпочитал не думать и ругал себя, что не уехал еще вчера, напрасно потратил время на попытки отсидеться в потустороннем мире. Нигде больше его не желали приютить, и недавний могущественный жрец мог разве что толковать сны деревенским старухам и снимать сглаз с их внуков. А еще — жить в вечном страхе, что молодой колдун, достойный наследник Нойты, явится по его душу.

Поэтому оставалось только бегство, подальше от проклятого серого города, окруженного умирающими лесами и высыхающим заливом. Его духи, чуя приближающийся закат своей эпохи, теперь могли не на шутку разгуляться.

Помимо воли Баруздин задремал под мерный дорожный гул, но вскоре проснулся от громких голосов, неясной тревоги и холода. Приспешники ругались с водителем, который ничего не мог объяснить, плел что-то про скользкую дорогу и летние шины. Баруздин хотел прикрикнуть на них, но случайно коснувшись оконного стекла, оторопел — оно стало холодным как лед, и сквозь иней он еле видел дорогу.

— Что еще за чертовщина? — спросил он, нахмурившись.

— Машину крутануло, Всеволод Максимович, — принялся объяснять