Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

танкам удалось вклиниться в позиции, занятые батальоном. Гитлеровцы ворвались в населенный пункт, захватили санитарную машину, в которой находилось несколько тяжелораненых. Аня перевязывала бойца, которому осколок снаряда попал в ногу. Она слишком поздно увидела опасность. Успела лишь впихнуть бойца в машину и следом за ним забралась сама.

Она надеялась, что гитлеровцы не тронут раненых. А тем временем наши пойдут в контратаку и выбьют врага. Но события сложились трагически. Узнав, что в машине находится медсестра с ранеными, гитлеровцы попытались отбуксировать машину. Но сделать это им не удалось. И тогда фашисты подожгли ее.

Вскоре батальон перешел в контратаку и выбил врага из населенного пункта. Но все, кто находился в машине, погибли.

Попков ходил на место катастрофы, видел обгоревшие тела товарищей, а потом участвовал в похоронах.

Весь батальон переживал гибель боевых товарищей. А Попков еще оплакивал и Аню. Для него она была не просто знакомой. Иван и Аня любили друг друга. И сейчас в ротной траншее, неподалеку от свежей братской могилы, Головачев вспомнил ее поездку в госпиталь, где лежал раненый Попков, настойчивые просьбы девушки, чтоб отпустили навестить сержанта. И теперь — это необычное волнение Попкова, его нетерпение отомстить фашистам за смерть Ани.

«Да, — думал Головачев, — жизнь берет свое. И на фронте, где, казалось, над каждым витает смерть, возникает любовь. И с этим ничего поделать нельзя. Может быть, в этом и состоит торжество жизни над смертью, торжество справедливости».

— Мы будем иметь в виду твою просьбу, — сказал он Попкову, прощаясь, — как только возникнет необходимость в смелой и дерзкой вылазке.

— Спасибо, — тихо произнес в ответ Попков.

В его голосе слышалось безысходное горе.

Остаток ночи Головачев провел на командном пункте бригады. Пригласив к себе начальника артиллерии майора Гурьянова, командира артдивизиона капитана Шпилько и командира минбатальона старшего лейтенанта Дивакова, он по карте уточнял схему артиллерийского и минометного огня в предвидении новых атак противника.

Утром, направляясь в батальон, Головачев увидел стоящую на земле возле штабной машины коробку рации, а неподалеку радистку, в последних боях не раз удивлявшую его своей храбростью.

— А, блондинка, — заговорил он. — Здравствуйте, Нина, что скажете?

— Старший сержант...

— Э, не надо рапорта, — остановил ее Головачев. — К бою готовы?

— Готова, — по привычке ответила блондинка.

— Вы храбрая, — похвалил ее Головачев. — Пулям редко кланяетесь. Когда делом заняты, ничего не замечаете. Я знаю: вам, девушкам, нелегко. — И тут же повернулся к Курилову: — Беречь надо, Андрей Федорович, наших девушек. Им на фронте труднее, чем парням.

Бой начался внезапно. На правом фланге натужно, со скрипом ударил тяжелый миномет противника. Вскоре снаряды и мины вздыбили землю на всем переднем крае. Все та же радистка старалась не отстать от комбрига. Где перебежками, где ползком пробиралась она на новый наблюдательный пункт. За спиной передатчик, в руке — автомат. Вместе с помощником быстро развернула рацию, установила связь.

Комбриг сосредоточен. Будто и не замечает радистов. Все его внимание отдано полю боя. Команды подает отрывисто и четко.

Поросший кустарником скат высотки очень удобен. Есть где укрыться, замаскировать рацию. Едва обосновались в старом окопе, как оказалось, что Головачев уже меняет наблюдательный пункт. Радистка спешит. Подразделения ушли вперед. На поле боя остались лишь раненые. Они обращаются к ней, просят: «Помоги, сестричка!» А у нее сердце обливается кровью от жалости, но она не может подойти к ним. И нет времени объяснять, что она радистка, а не медсестра. У нее своя задача — скорее войти в связь с батальонами. Она бежит мимо раненых, стараясь не замечать протянутых рук, молящих глаз. Только качает головой: поймите, мол, мне нельзя останавливаться.

Когда бой утих, начальник штаба доложил наградные листы на отличившихся. Среди них была и радистка Дуся Трифонова.

— Что-то не запомнил эту радистку, — сказал Головачев и велел вызвать ее.

Через несколько минут она вошла в землянку, приготовилась доложить о себе. Но Головачев опередил ее:

— Вы-то зачем, Нина? Я вызывал радистку Евдокию Трифонову.

Она вытянулась, приложила руку к виску:

— Старший сержант Трифонова по вашему приказанию...

— Постойте. — На его лице удивление. — Вы разве Дуся Трифонова?

— Так точно, товарищ гвардии полковник, это меня на фронте с первых дней прозвали «Нинка-блондинка». А по документам я Евдокия Трифонова. К «Нине» же привыкла и часто сама себя так называю.

Головачев засмеялся. Тонкие морщины собрались у его глаз.

— Вы боевая девушка, старший сержант, — сказал он. — Ваша четкая и бесперебойная работа на рации во время боя заслуживает высокой оценки. Награды у вас есть?

— Есть. Медаль «За отвагу». Получила за бои в Сталинграде.

Комбриг опять улыбнулся:

— Мы тоже решили представить вас к награде. К ордену Красной Звезды. За четкую и бесперебойную связь. Опыта у вас поднакопилось. В бою вы смелая, не трусите. Всегда так действуйте. Главное — не робеть. С наградой сейчас не поздравляю. Рано еще. А когда вручать буду, тогда еще раз поблагодарю. Хорошая связь, говорят, половина победы. Помните это. — Он пожал ей руку, пожелал успехов, спросил: — Как же теперь называть-то вас? Ниной или Дусей?

— Как хотите.

— Но не обижайтесь, если я вас в горячке боя Ниной назову. Не обидетесь?

— Нет. Я и на Нину откликаюсь.

Он опять пожал ей руку.

— Пока, Дуся! До встречи в бою! Желаю успеха!

49

В конце августа на болотистых, заросших густым камышом озерах сбиваются в стаи жирные кряквы. Лето, считай, уже прошло. В Сибири, где провел большую часть своей жизни старший сержант Попков, в последние августовские дни явственно чувствуется дыхание осени. А вот здесь, на Львовщине, все еще стоит теплая, летняя погода. В садах цветут розы и наливаются спелым соком яблоки, тяжело свисают к земле желтоватые груши. Но это лишь в тех хуторках, которые война обошла стороной. Там же, где она протоптала торную дорогу, не осталось ни хат, ни садов. Все сгорело, снесено и выворочено танковыми гусеницами, срублено беспощадным топором войны. Враг не жалел чужих жилищ.

Курилов посадил Попкова к себе в машину, когда возвращался из политотдела армии. Они заранее договорились встретиться на развилке дорог и поджидать друг друга, если кто-то задержится. У Попкова были свои дела в штабе