Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Машина бежала по лесной просеке, и низко опустившиеся ветки деревьев хлестали по ветровому стеклу. На развилках этой временной фронтовой дороги то и дело пестрели указатели. Сработанные на скорую руку с помощью пилы и топора, они честно несли свою службу в сложном армейском организме.

«Хозяйство Будника», — прочитал Курилов на одном из указателей и сказал, обращаясь к Попкову:

— Вот и приехали. Тылы бригады.

Он хотел было заехать к Буднику, посмотреть, как снабженцы устраиваются на новом месте, но потом решил сперва повидаться с Головачевым, рассказать ему о том, что узнал в политотделе армии. Поэтому они сделали лишь короткую остановку, чтобы размять затекшие ноги.

Десятиминутная прогулка по лесу позволила им вдоволь налюбоваться природой. Не часто на войне выпадает такая возможность. В лесу почти не чувствовалось признаков осени. Листва на деревьях ярко-зеленая, не потерявшая свежести. Трава на полянах сочная, гибкая. Проворные скворцы надежно прячутся в ней. Только когда подойдешь близко, взлетают всей стаей. На опушке встречаются грибы. На иных ножки подгрызаны белкой. Заботливая хозяйка уже делает заготовки на зиму.

Курилов вспомнил свой разговор с членом Военного совета армии. Генерал Семен Иванович Мельников высказал предположение, что Головачева могут перевести заместителем командира корпуса или назначить на дивизию.

— Был об этом разговор с Рыбалко, — сказал Мельников. — Так что не исключена такая возможность. На бригаде он себя хорошо показал. Как думаешь сам-то о таком выдвижении?

Для Курилова такой жизненный и естественный в армейских условиях вопрос оказался неожиданным. Он так привык к Головачеву, что и не представлял его где-то вне бригады. Он подумал, что комбриг, в сущности, еще очень молод. Как-то Головачев обронил в разговоре, что ему скоро исполнится тридцать пять лет. Вообще-то он не любил говорить о себе. А тут как раз земляка встретил, командира роты из первого батальона лейтенанта Родненко. Ну и вспомнил детство, своего отца — рабочего, коммуниста, Любохну, где родился и вырос, боевую комсомольскую ячейку, в которой много поработал. И вдруг сказал:

— Давно это было. Успели все постареть. В декабре и мне тридцать пять стукнет. Летит время.

Пожалуй, в армии он самый молодой по возрасту командир бригады. Да разве годами определяется зрелость командира? Головачев отличный тактик, бой для него — родная стихия. Конечно, в корпусе простора для его таланта больше. А все же жаль расставаться с ним. Курилов так и сказал Мельникову:

— Не хотелось бы терять такого командира. Для каждого в бригаде он как отец родной.

— А о том не думаешь, что засидится он у вас, — ответил Мельников. — Выдвигать командира — разве это терять его? Растить. Разве не понимаешь?

— Понимаю, конечно, — с грустью произнес Курилов. — И все же жалею. Если лично обо мне говорить, не хотел бы остаться без Головачева. А для общего дела, конечно, он и с корпусом справится. Такой человек. Душу вкладывает в дело. О себе не думает.

— А как взаимоотношения с политотделом? — спросил Мельников. — С партийной организацией? Как у него по этой линии?

— Глубоко партийный человек, — ответил Курилов и повторил: — Глубоко партийный.

Разговор этот, несмотря на то что речь шла о выдвижении человека, о приятных вроде вещах, оставил у Курилова грустный осадок. Он и сейчас возвращался в мыслях к нему, хотя с Мельниковым они говорили больше о другом, а этому вопросу уделили всего минут десять. Речь шла о том, как вести партийную работу в новых условиях, когда бригада отведена на отдых, о боевой учебе и переформировании. Говорили о подведении итогов боев, о пропаганде боевого опыта. Советовались, какие вопросы вынести на обсуждение партийных и комсомольских собраний, как лучше провести семинары пропагандистов и агитаторов. Все это было очень важным, но привычным, знакомым и потому само собой разумеющимся. Разговор же о Головачеве не давал покоя.

Курилов долго думал о том, как сказать об этом самому Головачеву. В том, что надо сказать, сомнения у него не было. Он хотел прямо с этого и начать, когда вечером, прибыв в штаб бригады, зашел к Головачеву.

— Погоди, — остановил его комбриг. — О личном потом. Успеется. Сначала о делах.

Они переговорили о неотложных вопросах устройства, боевой учебы, партийной работы. Решили, где побывают в эти дни лично, где выступят на партийных собраниях. И только в конце беседы Курилов коснулся той части своего разговора с генералом Мельниковым, которая больше всего его взволновала.

— Забирать тебя от нас хотят, Александр Алексеевич, — с грустью сказал он. — На повышение. Видно, пришло время расставаться.

— Пустое говоришь, — метнул на него Головачев посуровевший взгляд. — Никуда я не пойду. Вот возьму сейчас и напишу Рыбалко, чтоб до конца войны не трогал меня с бригады. Чтоб до Берлина...

Но выполнить свое обещание в тот вечер он не сумел. Зашел заместитель командира бригады по технической части майор Владимир Гусаренко. За ним протиснулся командир второго батальона капитан Горюшкин. В эти дни все были заняты хлопотами по размещению, по устройству своих хозяйств, приведением в порядок оружия и техники. Гусаренко и начал докладывать о наболевшем — о том, что сделано по текущему ремонту техники, о состоянии автопарка. Но Головачев остановил его:

— Погоди, Владимир Федорович. С тобой мы успеем потолковать. Пусть сперва капитан Горюшкин доложит, его в батальоне ждут. — И он повернулся к Горюшкину: — Слушаю, товарищ гвардии капитан!

Горюшкин заговорил о ходе строительства землянок для бойцов, о том, что работы эти он форсирует и они близки к завершению:

— На всех ли хватит землянок? — спросил Головачев. — А как с баней? Уже построили?

Узнав, что баня еще не закончена, приказал:

— Главное внимание — бане. Чтобы к вечеру была построена. И сразу же помыть всех бойцов. Лично отвечаете за то, чтобы ни одной вши в батальоне не было. Теперь о землянках. Поимейте в виду: землянки стройте обязательно на всех, и с нарами. Пусть бойцы отдыхают в сносных условиях. На земле в окопах еще насидятся.

— Понятно, — сказал Горюшкин. — Будет сделано. Вот только плохо с освещением землянок. Налаживаем мы изготовление коптилок из гильз. Но в пожарном отношении они опасны, да и угару от них много.

Головачев задумался и мечтательно,