Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

class="p1">Хотя работу с СССР считали приоритетной, проникнуть в Россию всегда было сложно, поскольку у нее была КГБ – самая беспощадная служба безопасности – и не было традиций свободы слова и демократии, на которые можно было бы опереться. Польша же, напротив, представляла собой иной случай. Со времен Средневековья поляки избирали своих королей и веками сопротивлялись российскому влиянию, а само их государство, несмотря на авторитарный режим, выглядело куда более либеральным по сравнению с жесткими диктатурами Румынии или ГДР.

Кроме того, у Польши исторически сложились тесные связи с Западом, где существовали многочисленные польские общины. Миллионы польских эмигрантов обосновались во Франции, Западной Германии и Великобритании, где после Второй мировой войны находилось польское правительство в изгнании. Вторым в мире по численности польского населения городом после Варшавы был Чикаго. Поэтому неудивительно, что Польша охотнее других стран откликнулась на книжную программу.

Рудзкий курировал обширную сеть, в которую входили десятки польских издателей и распространителей книг с контактами в США, Великобритании, Франции, Австрии, Западной Германии, Швеции, Италии и многих других странах. Рудзкий поддерживал их через комиссионные вознаграждения, закупки и субсидии.

Среди польских партнеров МЛЦ было много выдающихся личностей. Однако никто из них не мог сравниться по влиянию с руководителем парижской группы, которая базировалась в старом особняке на западной окраине французской столицы. Его авторитет в диссидентских кругах был непререкаем, а связи простирались далеко за пределы эмигрантской среды. Поляки по всему миру знали его как «князя» или «герцога», а Рудзкий и другие участники книжной программы обращались к нему просто – «Редактор».

Звали этого человека Ежи Гедройц. Вскоре он станет главным покровителем, союзником и наставником Хоецкого.

* * *

Даже в юности Ежи Гедройц отличался подчеркнуто скептическим выражением лица. У него были влажные глаза с тяжелыми веками и меланхоличный «рыбий» рот, уголки которого ползли вниз, даже когда он улыбался. В сочетании с пристрастием к шейным платкам это придавало ему сходство с утомленным жизнью персонажем из пьес Оскара Уайльда, что совсем не соответствовало образу главного «врага государства», каковым он являлся для коммунистической Польши.

Спустя годы ему припишут важнейшую роль в крушении коммунизма и сохранении польской литературы в течение долгих десятилетий коммунистического мрака. В знак признания его заслуг Организация Объединенных Наций и польский сейм объявят 2006 год – столетнюю годовщину со дня его рождения – «годом Ежи Гедройца».

К 1980 году 74-летний Гедройц уже более тридцати лет вел собственную разведывательную кампанию против коммунистов. Большую часть времени он проводил в большом, увитом плющом особняке в нескольких километрах северо-западнее Парижа. Поляки знали это место как Мезон-Лаффит (Maisons-Laffitte). Свое название оно получило в честь расположенного неподалеку одноименного замка в стиле барокко, хотя формально дом находился в соседнем районе Ле Мениль-ле-Руа.

Многим обедневшим эмигрантам и путешественникам, которые поднимались по длинному пологому склону от железнодорожной станции, особняк на авеню де Пуасси, 91, казался настоящим дворцом. Он стоял на отдельном участке, окруженный газонами, елями и переоборудованными хозяйственными постройками, в которых могли остановиться гости. Некоторые приезжали сюда почти как паломники – в поисках еды, крова и возможности излить душу перед выдающимся национальным деятелем.

Гедройц был гостеприимным хозяином, а его дом представлял собой нечто среднее между кибуцем и походной солдатской столовой. Личные встречи он проводил в своем маленьком кабинете в задней части дома, где сидел за небольшим письменным столом, окруженным рядами книжных полок, пуская клубы серо-голубого дыма сигарет Kool Filter King с ментолом. Он был заядлым курильщиком – курил за завтраком, курил днем, курил по ночам, читая в постели рукописи, прожигая при этом дырки в простынях и стряхивая пепел на пол.

Он далеко не всегда жил в таких комфортных условиях. До войны Гедройц редактировал политические журналы, а в 1939 году, с началом Второй мировой, был эвакуирован в Румынию, где служил дипломатом при польском правительстве в изгнании в Бухаресте. Когда Румыния заключила союз с Гитлером, он покинул Румынию вместе с сотрудниками британского посольства, которые в следующем году были эвакуированы в Турцию. Там Гедройц решил пойти в армию: он отправился в Палестину и стал солдатом Карпатской бригады. В ее составе он принимал участие в боевых действиях в Египте и обороне Тобрука.

Жарким августовским днем 1942 года в военном лагере в северном Ираке он познакомился с Юзефом Чапским, начальником отдела пропаганды 2-го Польского корпуса в составе британской армии. Этот корпус был сформирован в основном из военнопленных поляков, которые содержались в советских лагерях ГУЛАГа и были выпущены после того, как генерал Владислав Андерс был назначен польским правительством в изгнании командующим польской армией в СССР.

Чапский, художник по профессии, был Выжившим с большой буквы. Он был одним из нескольких сотен польских офицеров, избежавших расправы НКВД в Катыни, и одним из еще меньшей группы тех, кто выжил в ГУЛАГе. Сам он приписывал это чудесное спасение своей страсти к творчеству Марселя Пруста: в самых бесчеловечных условиях, какие только можно себе представить, он обрел смысл жизни, пересказывая заключенным роман «В поисках утраченного времени», целые куски которого знал наизусть.

Чапский зачислил Гедройца в свой отдел пропаганды, и до конца войны они вместе служили в армии Андерса, пробиваясь с боями на итальянский полуостров и одержав победу в кровавой битве при Монте-Кассино. В 1945 году, после Ялтинской конференции, на которой было окончательно определено будущее Польши в рамках советской сферы влияния, Гедройц предложил создать издательство, которое работало бы на поддержку идеи независимости его родины. Это стало бы продолжением их пропагандистской деятельности в военное время, но уже другими методами. «Ситуация была мне ясна, – вспоминал он позже. – Я понимал, что дело поляков проиграно и теперь необходимо поддерживать связь со страной, влиять на происходящее в ней и вести работу с эмигрантами».

Так в 1946 году в Риме открылся Литературный институт. Однако, по словам Гедройца, в Италии «бесчинствовал КГБ», поэтому издатели решили перенести свою деятельность в Париж. Здесь, вне досягаемости цензоров режима, они начали создавать первоклассную независимую польскую прессу. Среди их первых публикаций были мемуары Чапского о Катыни и ГУЛАГе. В книге «На бесчеловечной земле» (Na nieludzkiej ziemi) он описывал свое путешествие по сталинскому СССР в поисках правды о судьбе польских офицеров, пропавших на просторах Советского Союза:

На каждом шагу я встречал проявление суровой несгибаемой воли; я видел тысячи человеческих лиц, на которых читалась открытая враждебность, и ощущал пугающий контраст между нашей физической слабостью и могуществом этой империи, которая за последние годы уничтожила больше поляков, чем за все время своего существования[49].