Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

С каждым днем к забастовке присоединялось все больше промышленных предприятий Польши, угрожая стабильности режима. Атмосфера на верфи теперь напоминала молодежный фестиваль вроде американского Вудстока или британского Гластонбери. Молодые люди бренчали на гитарах, из заводского радио гремела битловская «Желтая подводная лодка» (Yellow Submarine), а у главных ворот появились цветы, транспаранты, флаги и фотографии папы Иоанна Павла II. Каждый день на узкой улице перед входом на верфь и на пустыре, заваленном строительным мусором, собирались толпы сочувствующих.

Естественно, Служба безопасности тоже была начеку. Агентура следила за всеми, кто покидал территорию судоверфи, что делало поездки Хоецкого между Гданьском и Варшавой довольно рискованными. Через неделю после начала забастовки его остановили на дороге и попросили предъявить документы. Когда эсбешники поняли, кто попал к ним в руки, Хоецкого вновь арестовали – и он опять оказался в тюрьме Мокотув.

Утром в воскресенье 31 августа, на восемнадцатый день забастовки, переговоры вступили в финальную фазу. Почти все требования Межзаводского забастовочного комитета были удовлетворены. Долгожданная победа была не за горами.

У главных ворот судоверфи столпились тысячи сочувствующих. Чтобы попасть в Зал охраны труда, правительственной делегации во главе с заместителем премьер-министра пришлось буквально пробиваться сквозь длинный людской коридор – сначала из демонстрантов, а затем из репортеров. Гданьская забастовка оказалась в центре внимания мировой прессы. По всей Польше и в Восточной Европе, в Москве и в Вашингтоне, в Париже и Лондоне люди с нетерпением ждали новостей о том, что соглашение наконец-то достигнуто. В 11:40 переговоры возобновились, и вскоре были согласованы последние спорные пункты. Но в самый последний момент к микрофону подошла Алина Пеньковская.

– Мирослав Хоецкий, – сказала она твердым голосом, – который приехал помогать рабочим в выпуске информационного бюллетеня «Солидарность», был арестован при выезде из Гданьска. Поскольку он работал на Межзаводской забастовочный комитет, на него должен распространяться иммунитет от судебного преследования, как и на остальных участников забастовки. Не мог бы заместитель премьер-министра высказать свое мнение по этому вопросу?

Когда Пеньковская потребовала объяснений по поводу ареста Хоецкого, к ней присоединился Лех Валенса и заявил, что готов подписать весь протокол соглашения, но сначала заместитель премьер-министра должен связаться с Варшавой и выяснить судьбу задержанных. Он распорядился объявить перерыв на 20 минут.

Ближе к обеду того же дня в тюремной камере, где сидел Хоецкий, случилось нечто необычное. Один из надзирателей вызвал его и заявил официальным тоном:

– Пан Мирослав, вы свободны.

Заключенный был поражен, потому что было воскресенье, а в Польской Народной Республике в этот день обычно ничего особенного не происходило – вся жизнь как будто замирала.

– Как так? – спросил Хоецкий.

– Переговоры в Гданьске почти завершились, – объяснил тюремщик, – и по условиям соглашения все политические заключенные должны быть освобождены.

– Я вообще-то никуда не спешу, – сказал Хоецкий.

На самом деле у него не было ключей от квартиры, и он понятия не имел, где сейчас находится его жена Магда. Если его сейчас выставят из тюрьмы, ему некуда будет податься, и он рискует остаться на улице.

– Не волнуйтесь, мы отвезем вас, куда пожелаете, – ответил тюремщик и протянул Хоецкому трубку. – Пожалуйста, свяжитесь с верфью и скажите, что вы на свободе.

– Но я же сижу здесь, в вашем кабинете.

– Звоните! От этого зависит, будет ли подписано соглашение. Его подпишут, если вы подтвердите свое освобождение.

Хоецкого отвезли домой, и он каким-то образом умудрился попасть в свою квартиру. Только тогда он позвонил в Гданьск и подтвердил, что он действительно на свободе.

За несколько минут до этого участники переговоров в последний раз собрались в Зале охраны труда. В углу виднелась гипсовая статуя Ленина, сжимавшего в руках книгу – предположительно, собственный труд «Государство и революция». За их спинами висел большой христианский крест и эмблема с польским белым орлом.

Участники по очереди подписали документ, который войдет в историю как Гданьское соглашение, причем Валенса использовал сувенирную ручку размером с милицейскую дубинку, на которой был изображен папа римский. Помимо признания независимых профсоюзов и права на забастовку, правительство взяло на себя обязательство обеспечить «конституционные гарантии свободы слова, печати и публикаций, включая свободу для независимых издателей».

Текст Гданьского соглашения был опубликован в тринадцатом и последнем выпуске информационного бюллетеня забастовки «Солидарность», вместе с уставом нового профсоюза, который Валенса официально учредил две недели спустя. «Солидарности» предстояло стать не просто первой независимой рабочей организацией в Восточном блоке – это было массовое общественное движение, не имевшее аналогов в советской сфере влияния.

В основе Соглашения таилась глубокая ирония. Правящая коммунистическая партия, оправдывавшая свое существование тем, что она представляет интересы пролетариата, уступила требованиям этого самого пролетариата о создании альтернативной ей организации, что ставило под сомнение саму легитимность партийного государства. Это была победа человеческого достоинства и свободы, нанесшая удар по советской власти и коммунистической идеологии во всем мире. Милован Джилас, югославский политический аналитик, чьи работы публиковались в самиздате, назвал ее «самым значительным событием в Восточной Европе со времен Второй мировой войны».

Ключевую роль здесь сыграли публикации без цензуры. Движение свободных профсоюзов в Гданьске выросло вокруг газеты «Береговой рабочий»; его главными активистами были редакторы и распространители этой газеты. Размноженные на копировальных аппаратах листовки и информационные бюллетени, такие как бюллетень забастовки «Солидарности», помогли распространить весть о забастовке по всей стране: без них промышленные предприятия Польши так бы и остались разобщенными. Сама идея «солидарности» основывалась на способности рабочих обмениваться информацией.

На следующий день, 1 сентября, Хоецкому исполнился 31 год. Чтобы отпраздновать победу, он устроил вечеринку в своей квартире на севере Варшавы. В небольшое помещение набилось столько людей, что практически невозможно было поднять руку с бокалом, чтобы сказать тост.

* * *

«Я утверждал, что народные массы в Польше пассивны и находятся под угрозой советизации, – писал Казимеж Брандыс после подписания соглашения. – Признаюсь честно: я ошибался. Я недооценил их скрытые возможности. Буквально на следующий день мы проснулись в совершенно новом обществе».

В течение следующих пятнадцати месяцев Польша переживала период небывалой социальной активности, вошедший в историю как «Карнавал “Солидарности”»[54]. Люди массово вступали в профсоюз, увеличив его численность до десяти миллионов – четверти населения страны! Количество членов профсоюза более чем в три раза превышало число членов партии.

Хотя требования Гданьского соглашения так и не были выполнены в полной мере, подпольные издатели, которых до 1980 года преследовали, арестовывали и сажали в тюрьмы, теперь оказались в полулегальной «серой зоне». По словам поэта Станислава Баранчака, это было время, когда