Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Ника выдохнула. Как ей показалось, в горле было сухо так, словно там печка.

* * *

У Рубакина, в последнем доме, тоже «завелись» хохлы.

Рубакин сначала не понял, кто это, и позвонил главе сельсовета.

Та была уже в Курске. Она накричала на Рубакина, что он не ушел, и попросила его притвориться хохлом. Да ему и притворяться не надо было. К счастью, в его хатыне встали парни из Журавки, два брата, и сразу решили резать козленка на шашлык. А козлят в этом году было семеро.

Парни-хохлята валялись с полчаса, угорая от смеха, сосчитав козлят, потом забили козленка – и Рубакин наконец поел козлятины с ними за компанию.

Голый, услышав запах жареного мяса, пришел к воротам и окликнул соседа:

– Эй! Брат! Цел ты там, або тебя жарят? – крикнул Голый.

Один из братьев, Михась, вышел в бронике и каске, Голый ажно присел.

– А ты хто такое? Эй, Славян! Поди сюда, тут гля кто!

Голый подбоченился:

– Я ученик Порфирия Иванова.

– Кого?

– Вы что!!! – Голый возмутился и от удивления открыл совершенно девственный, младенчески беззубый рот. – Это же великий целитель! Учитель! В войну его даже немцы не тронули!

Выглянул второй брат.

– Йога, что ли? В вашей Рашке уже йоги по хуторам живут?

– Хлопчики, оставьте його! Сидайте вечерять! – крикнул Рубакин из глубин дома, в котором стало даже веселее.

Правда, ни Голый, ни Рубакин еще не знали, что на краю Надеждино, в лесу, идет бой, что там гибнут наши разведчики в окружении штурмов хохла. Этого даже представить себе никто не мог!

12

Еще весной беспечность солдат и их начальства зашкаливала. Ника, проезжая по дороге, видела курящиеся дымком трубы «секретов», развешанные на веревочках майки и трусы – и ребят, гоняющих мяч недалеко от открытых настежь блиндажей.

Весной убрали из леса нормальных солдат, как их называли местные, и на их место приехало около тридцати человек срочников. И привезли этих срочников бедных, опять раздетых и разутых, в одной смене формы.

Страшно было на них, замусоленных, смотреть.

Когда они в июле приехали на пляж, народ поднялся и не пустил их помыться. А бань у людей в Надеждино не было, бани имелись только у начальства, и оно бы ни за что не пустило солдат даже во дворы.

Отдыхающие на пляже жители срочникам посоветовали убраться «со своими вшами», и бедные парни залезли в свой «Урал» и потрусили дальше – искать другую речку, без отдыхающих.

Сейчас пляж стоял пустым. Довольно быстро течение принесло блуждающий водный сорняк пилорез, колючими веерами заполонивший вход в реку.

Теперь вместо избранников народа хохлы катались по реке на катерах и скутерах, смародёренных у самых богатых людей райцентра.

Ника слышала гул катеров, знала о том, что начальство, какое было здесь в дни нашествия, посадило туда своих метрессок или жен и улетело в сторону Курска по реке. Но, видимо, не все успели эвакуировать свой транспорт.

Никому не пришла в голову мысль вывезти мирных, зацепив людские лодки. Все местные жители уходили как умели.

Утром в воскресный день Голый сидел на Кургане.

Он встречал зарю, обычно его трудно было увидеть жующим, но сейчас он с нервов сидел на тысячелетнем Кургане, который заботливо обходили плуг и борона старинного крестьянина, но не пощадил Курторг – почти выровнял, и смотрел в сторону леса, терзая деснами моченое яблоко.

Сейчас прямо над его кустистой головой пролетали розовохвостые от молодого солнца снаряды.

– Аах, аах… – говорили они, и где-то далеко за лесом раздавался глухой хлопок, будто хлопнули детские ладоши.

Нику скинуло с кровати на пол, и она больно ударилась щекой о домотканый половичок.

Хата тряслась, окна дребезжали, но недолго.

По мере того как нарастали свисты минометного обстрела, в несколько сессий, окна опали и обрушились внутрь дома. Ника едва успела, пригнувшись, добежать до кухоньки, где сушился рубакинский сундук, и, открыв крышку, залезла туда. В сундуке уютно пахло плесенью.

Внутри он был оклеен листами из тетрадей по чистописанию и рисованию, и Ника, посветив фонариком, который был ею случайно захвачен по пути, прочла: «Прозрачно небо, звезды блещут… 24 сентября. Домашняя работа».

И внизу приписка: «Да будет свет!»

Видимо, это был 1967 год, тот самый, когда в местные села провели электричество – и живущие за палочки трудодней крестьяне, которым платили мануфактурой и зерном наконец на пятидесятом году от революции, увидели свет в лампочках, а не в керосиновых фонарях.

Вот домик, садик, уродливый человек, словно из мемных, какой-то, можно сказать, Хагги Вагги… А над ним написано: «немец».

А внизу – опять: «И мачта гнется и скрыпит».

Что думал этот мальчишка? О чем?

На улице все стихло.

Ника вышла на двор.

Сломанные ветки орешника и яблонь лежали на земле, еще мокрые от утреннего дождя, и градины орехов, раздавленные тяжестью веток, валялись вперемешку с побитыми яблоками.

Ника вышла за согнутую калитку.

– Эй! – крикнул ей хохол с квадратной уродливой САУ, которая разворачивалась прямо у дома. – Ховайся, мать! Обратка щщэ будэ! – И Ника, уже и не надеясь на сундук и предчувствуя град осколков, побежала в погреб.

Так это наши… Этот гад отстрелялся и уехал. Не попали в него! А наши в ответ шлют снаряды…

Снова смешалось небо и недра. Но на этот раз уже попали.

Содрогание дома слышалось и отсюда, а Ника радовалась, что погреб такой крепкий, потому что внутри дома все шумно трескалось, валился кусками кафель с грубы, падали шкафы и летали стулья, а посуда… Посуды больше не было.

Ника вылезла через четверть часа, подумав и помолившись, боясь сидеть в темноте, высадила фонарик. И вскоре полезла обратно в погреб.

Внутри дома были груды осыпавшейся штукатурки, старой извести с налипшим на нее сухим кизяком, которым мазали хату еще лет тридцать назад веселые бабульки-соседки вместе с ее бабушкой.

Шкафы держали друг друга и лом посуды, стекол и ошметков оконных рам, и тут уже было явно понятно, что такая ерунда пострашнее воров-алкоголиков.

Банки стучали боками, Ника стучала зубами, сидя в темноте на старом ватнике, который нашла в сундуке и давно уже притащила сюда.

Время утратило вес и стало летучим, как газ. Она не могла видеть, что там: вечер, ночь, утро, потерялась в состоянии тряски и вибрации.

Стреляли с ее огорода, прямо из-под яблонь, под которыми в прошлую войну были похоронены соседская бабуля и маленькая девочка.

Манюшка говорила, что