Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Аисты разлетелись от грохота РСЗО, и их пустые гнезда печально лежали темными кучами на мертвых водонапорках.

Бабушка открыла храм и по жесту Коваля притворила дверь.

В высокие окна попадали закатные лучи и ложились на спину молящемуся, пятная еще больше его палевое камуфло.

Бабуля тоже помолилась, а после жадно вглядывалась в уходящую в две стороны улицу, пустую, над которой летал пушок отцветшего чертополоха. И ей становилось жутко, потому что такого пустого села она не видела никогда. Выручали положение только выжившие гуси и торопливо перебегающие с места на место куры. Они создавали хоть какой-то фон присутствия живых душ.

Прошло около получаса, и Коваль вышел из храма. Бабуля ждала его под липами возле развороченного взрывом из РПГ магазина.

– Мабуть, и не отмолю всього… – сказал он тихо. – Запирай, шоб не разграбили.

Бабуля закрыла храм, и Коваль довел ее до хаты.

– Сиди, мать, мы тоби не тронем…

– А зачем пришли? – задумчиво спросила Кошкодёрова. – На смерть же пришли…

– Як не пойти? Надо… На смерть… Потому и помолился. Будем делать новую вам жизнь, чтоб лучше было.

– А вы бы нас спросили: на кой нам новая жизнь, колы мы уже старые? Мы свою жизнь прожили… а молодые вон как распоряжаются, только знают воевать… Сколько их гибнет?

– Все мы умрем… У Бога много места там, – сказал Коваль, похлопал Кошкодёрову по плечу и ушел, как древний воин, позвякивая и постукивая по изуродованному танками асфальту.

Кошкодёрова кивнула и на тряских ногах едва добралась до своей тахты на веранде, где ее ждала верная Буська.

А к ночи начался ужасный обстрел. Бабуля уже смекнула, что первые удары – пристрелочные и нужно бежать. И на этот раз она побежала в храм. Благо он был совсем рядом.

Там на полу она переночевала. Молилась больше, чтоб Бог простил ей такой грех, что если и погибнет там – то ей легче, чем дома. И еще молилась, что взяла с собой собачку, потому что без той спасение ей не нужно.

В это самое время Анька, ее внучка, надеялась, что бабуля куда-то выехала и пока не дала о себе знать.

Связь с ней прекратилась несколько дней назад: и сюда нельзя было попасть, и отсюда спастись. После того как прекратились прилеты, разнесшие дома главного энергетика, фермера и Одежонкова, Кошкодёрова пришла домой и нашла в тряпках еще не севший телефон.

Зарядки оставалось на один звонок.

Анька ответила, зарыдала в трубку.

– Хорошо все, золотко, у нас тут хлопчики красивые, добрые… Хлеб дают. Все хорошо, с Божьей помощью.

И телефон окончательно сел.

* * *

Рубакин тоже тяжело привыкал к визитам хохлов. Стреляли с края хутора, хата день и ночь тряслась. В высоких домах, на чердаках засели пулеметчики.

Днем хохлы спали, в ночь выдвигались и приходили не каждый день, иногда их не было по двое-трое суток.

Голый невозбранно передвигался по селу, научился видеть кассетные мины, лежащие на дороге и в кустах. Разбредшимся коровам и лошадям уже поотрывало конечности. То тут, то там лежали мертвые животные, и Голый не знал, как к этому относиться. Для себя он решил, что должен ходить и кормить оставшихся.

А вот Рубакин горевал, видя, что первыми погибли невинные животные, и на самом деле каким-то потаенным чувством понимал, что и жизнь его подходит к концу. К этому были все предпосылки.

Самые страшные из них – апокалиптический гул и гром прямо в огороде, сны с участием предков и потомков, которых он вживую не видел, и птицы, падающие на двор от оглушения.

Он выходил рано утром на двор, уже облитый стеклянной ледянистой росой, август дышал безгромно – тихо, не давая дождя на изможденную землю, на высохшую на корню кукурузу, стоящую в полях со своими жуткими космами.

Еще страшнее в этой кукурузе были воронки, большие и малые, ему хохлы показали как-то фото и видео с дронов, с большой высоты, подивиться.

Так вот он, не заставший той войны, рожденный после нее, ничего страшнее «не бачив, чем тые воронки».

Он потом долго плакал в сарае, обвешанном старым прадедовским трудовым орудием: вилами, сапочками и граблями.

В июле он подарил Нике дедовский плуг с потресканными от долгого лежания ручками; установленный на нужную глубину зуб плуга, заржавевший лемех помнил землю предков, как прошедшей эпохи старый прадед налаживал его в пятидесятые, крутил, подбивал, снаряжал коня и пробовал брать чернозем. О этот чернозем… В ту войну его отправляли вагонами, эшелонами в Германию.

А в эту он, погорелый и заросший, как оконченный, как выбранный, завершенный, лежит под братскими бомбами.

И вот как выйдет Рубакин утром доить ошалевших от близкого рева арты козочек, так и подберет с земли зеленого дятла с закатившимся под ободок розового сухого века глазом, бестрепетную хвостатую кукушку, навзничь пришибленную и упавшую, или наглую сойку с завернутым крылом с голубой латкой на пестрядинном наперье.

– Вот ироды! – шептал Рубакин. Более всех ему было жаль божьих птиц, хоть птицы эти и были паразитки.

Вот у щирого соседа сгорели улики с пчелами. На это было адски страшно смотреть.

Казалось, когда горела пасека, что так и должна выглядеть геенна, потому что с ангельских пчел спрос велик, жизнь их черна, и вот разверзается бездна – и их берет смерть без всякого разбора и жалости, без справедливости и причины, и берет всякого, и никто, никто не противостоит ей, не спрашивает – за что.

Потому что эта смерть берет без вопросов. Ей вопросы задавать смешно, да и кто мы, чтобы их задавать…

Рубакин много где поездил, видел мир, читал книги, в молодости был изыскан – и не шокал и не гыкал по-слобожански.

Теперь уже его только развезло, как муху по стеклу, будто бабка какая раздавила шершавым пальцем.

Все равно, несмотря на запои, он держал в порядке три ряда книг на полках, а в зале вместе с фотографиями матери, отца, бабок и дедов висел небольшой портрет Богдана Хмельницкого, гетмана Ивана Степановича Мазепы, в чье гетманство в этих краях было основано козаками-черкасами около тридцати поселений, и только в его честь Ивановка, Новоивановка и Мазеповка. А также на стенах вулишной висели черно-белые фото Нестора Махно и Сидора Ковпака.

Висели эти товарищи, пришпиленные на швейные булавки.

Когда-то в сельсовет поступил сканер, и Рубакин с юными школярами напечатал эти портреты для