Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Когда хохлы вошли в хату, они сперва не поняли, что за дядьки висят на стенах, только один из них, старший разведгруппы с позывным Крива, опознал Хмельницкого.

– Я историк, – сказал Рубакин молодым чистым голосом.

– Я бачу, шо ты е! – ответил Крива, поводя по стенам автоматным дулом.

Теперь они приходили в хату Рубакина днем, спали вповалку на постелях, не раздеваясь, к вечеру просыпались, переговаривались со своими по рации, выкинув Рубакина в летнюю кухню, где он им варил на печке борщ или жарил козлятину.

Группе Кривы нравилось у Рубакина то, что здесь была здоровая деревенская еда, и они пока не передвигались, спрятав машины в густых яблонях.

Сам Крива был дотошным хлопчиком, заставлял Рубакина пробовать еду, и ел только последним.

Два снайпера, Чипа и Сармат, оба похожие друг на друга, белесые, краснолицые, из криворожских, тоже чалились у Рубакина.

Сармат скрал Ковпака со стены: подумал из-за усиков, что это немецкий офицер.

– Да он фашистских гадов по лесам ловил, фильм про него есть! – возмущался Рубакин, покуривая в стороне от ужинающих хохлов.

– И чем вы лучше немцев? Такие же, – говорил Рубакин.

И Сармат повесил Ковпака обратно.

Его не трогали. Но если б Рубакин знал, сколько эта молодежь уже постреляла и погубила в подвалах стариков, он бы забоялся.

Да, Рубакин еще не знал, что эти ребята уже настреляли десятки стариков, заходя в суджанские сёла, пока добрались сюда, и им это просто уже было неинтересно.

И еще Рубакин не знал, что пока один держит небо, два других отстреливают наших солдатиков.

Еще один, смазливый, похожий на молодого христосика, Лаврик, «птицеводила», как он себя сам называл, часто заходил взять молока и стоял через пять хат в сторону Надеждино.

Там была дорога на Десятый Октябрь, разминированная хохляцкой инженерией и представляющая собой укатанный шлях для подвоза боеприпасов со стороны Украины.

Границы больше не было, как в советские времена.

По дороге приезжали мародеры, по ней же ехали «Кирпи», «Козаки» и «Брэдли», а чуть дальше в логу спрятался «Леопард».

Рубакин однажды пошел за козлом и видел, как танкисты курят, сидя прямо в той долинке, где росла мята.

– Пошел, русский Иван! Цигель-цигель! Млеко, курка, яйки! – крикнул ему танкист в неяркой степной форме.

Рубакин заплакал, поймал козла за повод и пошел за вилами во двор.

Через полчаса вернулся с вилами, но «Леопард» уже уехал.

* * *

Поздно вечером, находясь в полном одиночестве, Рубакин развязался и выпил бутылку самогона вместе с хохлами.

Его понесло. Рассказал про свое плаванье, что учился вместе с первым лицом государства, что сын его живет в Киеве и не берет трубку, обиделся после четырнадцатого года.

Крива позвал связиста.

Тот тоже пожалел Рубакина и набрал по «Скайлинку» сына.

Сын Витька перепугался неизвестного номера, но связист был настойчив.

Перезванивали раз шесть. Наконец Рубакин узнал сына по дрожащему голосу.

– Здравствуй, сынку, – сказал он.

Витька, уже почти пятидесяти лет, еще больше испугался и спросил:

– Бать, ты?

– Я. У нас тут ВСУ… Ты только не бросай телефон.

– Бать, а ты сам-то где?

– У хате.

– Дома? А ВСУ что там делают?

– Ужинают.

– А… Так они там? А… сам-то как?

– Хорошо. Живой пока.

– Приезжай ко мне.

– Ой, да как же я приеду?

– Молча! Перейди границу и едь ко мне!

– Да как же… Лучше ты ко мне.

– Я, батя, не могу, меня заберут.

– Да кто тебя заберет? Ты уже старый!

– Батя, я не могу за тобой приехать.

– Тогда мы не увидимся больше.

– Батя, ты там держись. Наши вас освободят, и мы еще увидимся.

Рубакин застыл с телефоном.

– Как наши? Кто?

– Заберем свою землю, все будэ Украина! И я приеду! Героям слава! Скажи нашим так.

Рубакин замолчал и взглянул на довольные лица хохлов.

– Наш чоловик! – сказал Крива.

Рубакин выронил трубку и ушел в сарай.

14

В Москве лето двадцать четвертого года ничем не отличалось от других.

Где-то вдалеке шли бои. Но Москва не слышала этого. Москва не реагировала на то, что творилось за МКАДом.

Иногда уже сюда залетали беспилотники. Пугали людей. Людям приходилось доставать наушник из уха, говорить: «Бля, ебануло!» и далее идти по своим делам.

Городские службы мигом приезжали с черными пакетами, быстро наводили уборку.

В пустой квартире Нике было даже день прожить скучно и тоскливо. Она грустила, словно о непрожитом счастье. Ближний университетский сад не спасал ее. Приезжая на несколько дней, она тосковала по Надеждино.

Как-то однажды, уже давно для ее жизни, они с Никитой успели побродить по ботсаду МГУ, пиная тополевый пух с желтыми пахучими семечками внутри, который после дождя источал аромат яростный и глубокий, аромат юности и полной, созревшей к счастью жизни. Ничего, что это была жизнь растений, пусть. Тополя, потом липы, дающие задыхаться от томности, шиповники, густо краснеющие цветами, умытый мрамор МГУ, полётный простор Воробьевых гор с бегущими в заветный Нескучный тропками, а там корни, завитые, переплетенные, по дороге к реке, аккуратно уложенной в гранитные берега, из которых не выскользнуть в ближайшие, может быть, сто лет…

Счастье в неведении. Никита это повторял часто. Сейчас он это повторял, понимая, что его смыслы уже не сходятся с Никиными.

Ника, сидя на балконе и глядя на высотку университета, многое хотела ему сказать наконец пришло время. Но не могла. Что скажешь по телефону? Не могла сказать больше не потому что было нечего, а потому что устала.

Да, встреча, или две, или три. Каждая может стать последней. Но этих встреч – даже их не было.

Выяснять тоже неохота. Оба взрослые. Оба сильные.

Но зимой Ника заметила в Никите то, что ее встревожило.

Он что-то предчувствовал. Во что-то проваливался. Успокоить его Ника не могла. Только ловила его речь, которая, как кипяток, обжигала ее, разъедала до язв и имела силу идущей по живой земле лавы.

Никита сказал, что он всегда завидовал Нике. Что она свободна, а он нет. И говорил о себе много, с обидной болезненностью. Не спрашивая о ней. Не спрашивая в то же время, а что же с ней, что было с ней? Как она жила?

Ника все бледнела и содрогалась внутри во время этого разговора. Она понимала, что Никита видел такое, что врагу не пожелаешь.

Что он, как имперский солдат-рекрут, идет туда, куда его пошлют, и делает то, что ему скажут. Ника хотела вставить слово, что она-то знала это,