Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Вот стоят две яблони, бабка и внучка. Из той войны они смотрят сюда, на разрывы, на куски смертоносного железа, на то, как хохляцкий молодец с румяными щечками в натовской каске пускает из германских машин снаряды на русскую землю. А в ответ летят русские снаряды!

Как это развидеть?

Как найти объяснение этому?

На другом конце села бабка Кошкодёрова тоже сидела под грубой, сжимая скулящую собачку, и дрожала от «Градов», которые в обратку били по хохлам.

Но она не удивлялась, нет.

В последние годы она жила в Харькове и прилично там хлебнула после смерти Гепы Кернеса, когда к власти пришли националисты.

По крайней мере, ее хорошо однажды встряхнули на параде Девятого мая за георгиевскую ленточку, вывихнули ей плечевой сустав.

Но бабка была верующая и верила в чудо. И тот обстрел она пережила, правда, у нее стала немного отниматься рука, но все равно пережила.

И Ника его пережила.

* * *

Ника заснула от изнеможения прямо в погребе.

Хорошо, что заранее захватила туда с собой одеяло. Накрывшись ватником и одеялом, закрывая руками уши, она уснула.

И проснулась оттого, что на нее упал квадрат солнца.

Погреба в Надеждино насыпные, с большими входами и выложены внутри кирпичом, поэтому выход из них по диагонали – надежные погреба.

Нике показалось, что это кадр из фильма ужасов.

Сейчас дадут очередь из автомата, и все… Тут и осколки банок, и огурцы полетят, и всякие сливы с яблоками… Но нет.

Чей-то голос заговорил по-французски. Потом по-русски.

– Есть хто? Выходи с поднятыми руками!

Ни дать ни взять параллельная реальность. Ника скинула ватник и начала подниматься.

Выйдя на свет, она увидела вместо своего дома руины, а рядом, под рябиной, стояли военные в натовской форме. Судя по нашивкам, это были спокойные хохлы, не каратели.

– Одна, мать?

– Одна… Хлопцы…

– А у той хате кто? – кивнул один из группы на целый дом Носова.

– Там дид.

– Размовляешь?

– Трохи.

– Телефон, документы?

– Вже всё побили.

Высокий из-под рябины подошел с сигаретой в зубах и с автоматом на животе.

Ника обвела взглядом невеликую компанию. Да, не такие они, как их «кажуть по телебаченню». Замусоленные, несвежие, пыльные и нервные.

В американской БМП около ее дома, теперь уже бывшего, полулежал раненый.

Парень в натовской форме ткнул Нику автоматом пониже пояса.

– Иди! Фершалский пункт есть в селе?

– Есть, – ответила Ника.

– Что с медиками?

– Я такмед[7] знаю.

– У нас там один… Куда везти?

– Везите до центра, напротив магазина, где висит баллон красный… за ним медпункт.

– У нас свой медик погиб только что, – на чистом русском сказал хохол. – Полчаса как вытек, не спасли.

Ника залезла в «Брэдли», на полу которого лежал раненный в живот человек и что-то кричал по-французски.

Тот, что провожал Нику до машины, сел рядом.

– Что, жилец?

Ника отрицательно покачала головой.

– Вряд ли…

– Сделай что сможешь, жинка…

Ника хотела заплакать, но не смогла, потому что пока еще ничего не поняла. И стыдно было плакать перед раненым. Пусть даже и нерусем…

13

Четыре дня тянулись как месяц.

Жара, пожары, химозный дух работающих самоходок, которые в Апасово установили между домов для обстрела райцентра.

Оставшиеся местные перебежками добирались до речки – взять воды и вернуться. Кипятили воду, процеживая ее через что попало, ели то, что могли добыть.

Первые хохлы оказались самыми добрыми, раздавали хлеб и воду из вскрытого магазина. Потом взяли за шкирку Носова – показывать, где что ценного лежит. Он указал на дома фермеров, бывшего председателя колхоза и дачи глав всяких организаций, но и без него было понятно: у них есть что брать.

Хохлы видели, как старики и старухи на лодках переплыли на другую сторону, в соседний район. Для острастки постреляли им вслед. Но самое главное, что не было извергов, и мирные этих хохлов не напугались.

Но в соседнем районе спасшимся отсюда опять предстояло эвакуироваться – все мосты уже были взорваны.

Люди бросали несчастные старые хаты и шикарные, только что отстроенные дома и бежали. Сначала в район, потом в ближний городок, потом в большой город.

Кума с родней уехали подо Льгов и ютились в одной хате вшестером, переругиваясь с бабками.

Артем остался в городке в Росгвардии, пережил уже контузию, но жену с ребенком тоже отвез в безопасное место.

Ника больше всего мучилась от неизвестности. Но потихоньку все же, оборвав мыльнянку на берегу, ходила до реки и купалась возле берега, пока не грохотало.

Хорошо, что от ее дома до речки было рукой подать.

Здесь ее спасал Носов, он держал уток, и Нику не забрали ближе к центру, к интернату, где переживали оккупацию несколько человек, запертые в одном доме. Ника вроде как следила за хозяйством соседа. Хохлы ее не обидели, но предупредили, что если захотят, то обидят.

Бабушка Кошкодёрова в подвал спать не ходила, спала у себя.

Проверяя ее документы, старший из группы, уже возрастной командир группы штурмовиков с позывным Коваль и большим шрамом под левым глазом, приказал никому ее не трогать, она ведь тоже родилась в Киеве, а жила в Харькове.

– Никому цую жиночку не обижать.

У Кошкодёровой также забрали телефон, а один она успела спрятать в тряпки и забросить под кровать.

Особо не стали ничего больше искать после того, как бабуля сказала, что она приглядывает за храмом. Коваль улыбнулся.

– Добре… Хлопчики… Вот я три дня хлеба не ела… Дуже хлеба хочется.

И ей принесли хлеб, воду, тушенку и конфет из сельпо.

На другой вечер, когда отлетали дроны, Коваль постучался к бабке. Как раз был второй Спас.

Она, конечно, обмерла и схватилась за сердце, увидав его за окошком веранды, но открывать пошла. Ковалю было лет под сорок, видно, что прошел всякое-страшное, но лицо его в сорванных в детстве ветряных оспинах, будто шилом бритое, казалось своим и даже немного знакомым. Таких парней бабуля Кошкодёрова видала и в Надеждино, и вообще везде по приграничью. Широкий нос, губастый, мордатый и уже потертый жизнью и лишениями. Ничего светлого в нем – и все-таки торчат из него домотканые ниточки и хочется его погладить, пожалеть…

– Виткрой мени храм… – попросил Коваль.

– А на шо тебе туда? – спросила бабушка, уже понимая, что если на ограбление, то пусть ее лучше убьют.

– Помолиться, – отвечал Коваль.

Они пошли вместе – под дальний вой обстрела, под лай