Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Машина системы – это мясорубка. И что она может? Ну, крутить мясо на котлеты, тянуть жилы, рубить и шинковать. А зато потом какой красивый фарш… Подсвеченный розовым цветом.

Ей-то это было понятно сразу. Что он не быдло, идущее по головам, не стерильный хам, работающий с инженерией кредитов и шантажа. Он просто человек. Русский человек с душой настолько чистой и нетребовательной, что многих будет так и кренить помыть в ней свои вонючие сапоги и постирать заскорузлые носочки.

Русский человек для того, чтоб его было удовлетвореннее портить, вскрывать его, проверять слабину, грязнить его и топтать.

Без войны русские люди стали слабыми. Забыли, как дорога вольность, как нужна правда, как драгоценна слеза и как красна кровь человеческая. Без войны родились поколения странных людей, которые были спасены в ходе естественного отбора. Эти странные люди как будто ничего не могли.

Никита этих странных людей видел, когда те приходили к нему под начало. Вне войны они стирали подошвы и исполняли годичный долг.

Никита махал рукой на них. Плевать. Нет войны – и слава богу. Обезьяны. Отслужат – и дальше чилить.

Но вот она пришла, война. Пришли эти обезьяны, как их называли офицеры, на фронт.

Пришли эти худосочные хмыри с прыщами на мордах, худые, ушастые. И что же они делали?

Они воевали! Да… Эти мальчики с оленьими глазами воевали. Встраивались в новую реальность. Гибли, командовали, вызывали огонь на себя. Никита как-то сказал, что среди начальства он не видел героев. Не видел великих. Тех, на кого хотелось равняться, за которыми бы хотелось идти.

Он их не видел ни в Сирии, ни в Ливии, ни на Украине. А вот среди этих обезьян он их видел.

– Я видел – и я верю, – сказал он однажды Нике.

– Во что? Что мы победим?

– Я верю в дух русского солдата. Ты не представляешь, как этот мелкий, грязный, непонятный парень в момент подвига преображается в героя. Приходит такой, ну, никакой, мамкой пахнет, домом, борщом, книжками… Он стоит насмерть. А на этой войне столько подвигов! И ни один из них не принадлежит истории – они совершены русскими солдатами. Это я видел и в это верю. Только в это!

– Война покажет нам героев и злодеев.

– Война нас либо убьет, либо родит заново, – отвечал Никита.

А он всегда знал, что говорил.

* * *

Теперь обломки украинской самостийности лежат на обочинах, сожженные дотла, их едят курторговские свиньи, которых они же и бомбанули, а лесопосадки полны разорванных на куски пришедших удержать кусок русской земли. Уже отрывают наши воины по кусочку обратно нашу землю.

Но вот уже сентябрь. А Суджа под врагом, и про Олега ничего не известно.

Ника десять раз уже подумала: не лучше ли было выйти? Пусть будет Москва, МГУ, яблоньки на Вернадке, Ботанический сад, полный птиц. Но только не это все!

Сломалась их рябина, череп коня улетел, дома нет. Ёша смотался. Но ведь Никита его предупредил! Значит, знал, что беда близко.

А Никита, знает он что-то про Олега? Должен бы знать. Например, хотя бы – есть ли он в списках раненых или погибших. Ведь есть же эти списки?

Но нет… Никита пока был далеко и даже не знал, что Ника осталась. Подозрение было. Но он не знал точно, что она и Вершина там.

Узнал об этом только через неделю после нашествия.

* * *

Раненого француза звали по-русски Евгением, а Ника и вовсе, пока его перевязывала в фельдшерском пункте, дала ему позывной Флёр, потому что на шевроне у него была вышита белая лилия. Между тем француз получил проникающее ранение в живот и был очень плох, хоть особо ничего жизненно важного не было задето.

Что касается французского языка, Ника его помнила по школе, но ничего конкретного выяснить о французе не удалось.

Зачем он был нужен здесь – тоже заставляло задуматься. Это был кадровый французский военный, не легионер.

Хохлы еще рассказали, что был негр и что его тоже уже убили под поселком.

Впрочем, своего дома у Ники теперь не имелось – и ей было все равно, где жить, и она спала на кушетке в фельдшерском пункте. Не было даже одежды на смену.

Француз в период кризиса был нестабилен, порывался встать. Нику хохлы даже пожалели. Предложили ей принести что-нибудь из мирной одежды. Ника попросилась сходить к бабке Кошкодёровой, но ее не выпустили из медпункта.

– Да не убегу я… Ладно вам… – сказала Ника.

Она еще больше удивилась. Постоянно ее одну с Флёром не оставляли, постоянно кто-то сидел в соседней комнате, «птичники» или связисты, орали вечно как подорванные, и когда французу совсем стало плохо, хохлы опечалились.

– Ну, помрет он точно, не надейтесь. А докторов у нас тут нет.

В интернате, превращенном в небольшую крепостицу, тоже был медпункт, но какой-то безбашенный стрелял по нему из «Брэдли» – и медпункт загорелся. Пышно горел. Все медикаменты пропали, а раненого Флёра надо было везти в госпиталь как минимум.

Медленная смерть француза немного взбодрила Нику. Она снова почувствовала жалость и какие-то другие эмоции. По сути, эти эмоции она находила и в хохлах, которые пытались сохранить жизнь французу.

– Вы так печальны… Почему, зачем он вам нужен?

Старший помялся и ответил:

– Та он знает, як переводить с ихнего, что на САУ написано. Шо там жать надо. Это ж «Цезарь»! Им не стрельнешь без корректировки даже! А корректировка оттуда! Вон!

– А вы-то что?

– Мы все не вкуриваем!

– А-а… Так это он управлял техникой «бей и беги»?

– Ага… – ответил хохол и покраснел.

Флёр был очень слаб – и явно уже не наводчик.

Ника разговаривала с ним бегло, напомнила про Бородино, но тот не знал, что это такое. Про Мопассана и Беранже тоже не знал. На слове «Дюма» оживился. Оживился от Лелуша. И снова померк.

«Молодежь… – думала Ника, – вместо мозгов до самой задницы подствольный гранатомет».

Ночью разведка уходила, днем спала. Ника переживала.

Одновременно Ника кипела волнением за Олега. Увидит ли она его еще раз?

Удивительно, но француз стал поправляться.

Хохлы на радостях принесли Нике новое камуфло.

Ника пожала плечами. Но теперь уже ей было все равно, цели выжить в этом кипеже не было. И Ника переоделась. Но все равно гулять по Надеждино ее не пускали, грозились закрыть.

– Ха… закрыть… – улыбалась про себя Ника.

Конечно, если бы захотела, она бы ушла. Но женщина не могла теперь уйти.