Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

И вот его молодшая дочка Анка, дитя юной страны, рожденная в год основания Союза, стреляет в него! Будто стреляет в чужое время, в смолистую воду прошлого, откуда не вынырнет уже ничто, кроме воспоминаний.

Анка в сумерках, дожидаясь мать от крестной, не признала отца. Она была в хате одна и боялась. И увидав, что кто-то открывает калитку, метнулась за ружьем и, толкнув фортку оконца, выставила ствол и выстрелила. Только чудом Карп остался жив. И после этого страхи Анки остаться одной настолько уцепили все ее жилки, что до самого конца жизни она готова была на все, лишь бы кто-то жил рядом.

Тени прошлого ли оплетали ее разум своими слоистыми побегами – или какое-то проклятие висело над женщинами ее рода… Судьба ее сложилась не так, как она бы хотела, и недовольная Анка всю жизнь тосковала без любви. Возможно, она просто не понимала, что это дано не всем.

Река полнее и раскатистее весною. Это летом она мелее, а зимой, пережив осенний водопол, снова набирает небесной воды в свои скрижальные ледовые доспехи. А когда солнце взойдет и пригреет, когда лопнут льды, небесная вода станет земной. И смешается высокое с низким. Грязное с чистым. Счастливое с несчастным. Прошла Анкина жизнь, партизанская юность, когда она делала засечки на прикладе своей винтовки. Здесь она защищала свою землю от врага в сорок третьем году… И сейчас Ника тоже попала в эту воронку. Когда чувствительно поворачивается какая-то шестеренка времени. И вот снова оружие в руках женщины…

Ника не знала, что ждет ее завтра. Через час, два… Но вспоминала бабушку, ее рассказы про Ковпака, портрет которого висел в хате. Ника подарила его Рубакину, а тот повесил на стену. Между Махно и Мазепой.

Ника еще смеялась: почему Мазепа у него висит? И Махно?

– Потому что, глядя на Мазепу, нужно помнить, как делать не надо, а глядя на Махно – что надо делать и не бояться! – отвечал Рубакин.

Интересный у него был взгляд на жизнь.

* * *

Хохлы – люди непредсказуемые, откуда ей знать, что там может им стрельнуть в голову? Поэтому Ника осторожно выходила из дома, по сумеркам, но не ночью, чтоб не засвечиваться в приборах врага, возможно, следящих за ней.

Фундамент и старый усовский погреб, скрытый в густой поросли ясеней, был подновлен и еще не рассыпался. Хохлы до него не дошли. Он был надежно спрятан в зелени малинника и запущенного сада.

Позади Никиной хаты, за обширным огородом, сейчас засеянным курторговской кукурузой, еще виднелись огромные ложбины рыбных ставков, над которыми уродливыми гигантами росли полуторавековые вербы с оплывшей корой.

Ника спрятала по-деловому в усовском погребе всю свою технику и теперь не могла туда попасть. Боялась еще отходить от дома.

С другой же стороны – возможно, это ей и спасло жизнь.

* * *

Вечером, когда в Апасово зашли первые хохлы и стали суетиться, где бы красиво поставить свои импортные САУ и минометы, стрелки занимали дома получше, повыше, подобротнее.

Вершина с грустью вспоминал, как уходили наши к Судже, на помощь своим. Он, увы, тоже остался на связи, но догадывался, что они теперь в тылу врага – и близлежащее Ветрено обречено, оно на самой границе.

Ника долго думала, как сказать Вершине, что теперь она без связи и возможности свободного передвижения. И вообще, жив ли Вершина? По факту здесь еще осталось довольно много мирных, которые вообще почему-то не боялись.

Даже жена Зайца не успела выехать.

А вот ее соседи Абашкины, муж, жена и дочь, сидели в подвале.

В Зайцевой хате встали хохлы. Всех мирных старались согнать в кучу. Но бабок не трогали. Кошкодёрова тоже осталась одна на улице. Ника хотела проведать ее, но начался обстрел – и пришлось спускаться в погреб. Там у Ники были спрятаны тетрадки с записями о прошлой оккупации, и там она под светом фонарика пережидала, когда отстреляются хохляцкие «саушки».

На их улице, прикрытой лесом, было пока что тихо. Но если бы зажгли лес, то и от улицы бы мало что осталось.

Как в этом году цвели белые акации! Сколько меда качнул Абашкин! Веселый дядька, вечно со своими шутками не пойми какими, всех развлекающий.

Категорически он отказался бросать хозяйство.

Сначала жена его уговаривала, просила, он отшучивался, все говорил, что морально не готов, уже выпимши, ноги болят, сердце ёкает. Так и дождались, что пришли хохлы и укатили его «уазик».

Как утих обстрел, Ника попыталась дойти хотя бы до Носова.

Калитка у него была открыта. Трупик собачки лежал у будки. Сам Носов спал пьяный в хате, тоже распахнутой настежь. Ника увидала на столе несколько магазинных полторашек пива, щедро уставленный подоконник – водочными бутылками и всяческим «дошираком», которому просто неоткуда было взяться.

Носов же сладко сопел. Вероятно, он сходил в сельпо и взломал его.

Ника отстегнула цепку от собачки, взяла ее на лопату и унесла на мусорную кучу на противоположную сторону дороги, где были окопы с прошлой войны, пока никому не нужные.

11

Весь абсурд ситуации мог быть понятен только по истечении каких-то сроков.

Москва живет своей жизнью, а тут по русской земле ходят хохлы… Берут что хотят. Могут убить, покалечить, забрать в плен. На третий день Ника пошла на колодец за водой, но испугалась брать оттуда воду. Мало ли что там сейчас лежит, в том колодце.

Пошла к реке, но ее встретили трое.

– Куда, жиночка?

– За водой.

– Одна ты тут?

– За дидом доглядаю.

– А где дид?

– У хати спит.

– Не ходи до воды. Мы привеземо. «Птички».

Ника и сама знала. «Птички» – не шутка. Совсем не шутка. Как там Вершина… Жив ли? До Апасово – близок локоток, да не укусишь. Никак не дойти по дороге. Можно только долинкой вдоль реки. Только так можно выйти к дому Рубакина. А что там с ним?

Света и воды не было. В райцентре, судя по канонаде, небо горело.

Хорошо, что у Ники был газовый баллон – и она могла хотя бы готовить себе еду. Вообще ее не очень прельщало быть мирной под оккупацией. Но вроде бы пока ее не трогали, и это радовало.

Гайка ушла. Может быть, ее соблазнили собачьи свадьбы. Теперь собак хохлы отвязывали в хозяйских дворах, и некоторые сбились уже в стаи.

И теперь псарню из сотни собак выпустили добрые