Поворот на лето - Алексей Котейко

пса. В самый первый свой визит, вечером того же долгого дня, он появился на пороге кабинета Елены почти перед закрытием. Рыжий дремал на матрасике в углу, но, услышав шаги, поднял голову.

– Цезарь! – позвал на пробу Антон и увидел, как хвост пса слабо дёрнулся. Мужчина подошёл ближе, опустился на колени и протянул к Рыжему раскрытую ладонь. Пёс деловито обнюхал её, чуть увереннее дёрнул хвостом и, вздохнув, снова растянулся на своей лежанке.

– Думаю, обойдётся, – Елена совсем осунулась и почти валилась с ног. Мужчина окинул её взглядом, оглянулся на Рыжего и спросил:

– Он на ночь останется тут?

– Ну нет, ещё перепугается и устроит мне погром. Домой заберу.

– Тогда я вас отвезу.

– Спасибо.

– Ну что вы! Это вам спасибо.

Заднее сиденье не до конца просохло, к тому же времени вычистить его у Антона не было. Рыжего мужчина принёс из ветеринарного кабинета на руках и положил на тёмную ткань, выбрав край посуше. Пёс настороженно втянул ноздрями запах речной тины и мокрого дерева, к которым примешивался едва различимый аромат бензина, и недовольно заворчал. Потом обнюхал брошенный тут же брезентовый плащ – его мужчина успел как следует просушить – обнаружил свой собственный запах и немного успокоился. Поколебавшись, Рыжий устроился на плаще, но едва машина тронулась с места, как пёс жалобно заскулил.

– Не бойся. Мы совсем недалеко и поедем потихоньку, – пообещал Антон, однако Рыжий продолжал поскуливать и взлаивать всю дорогу до дома Елены. Здесь мужчина на руках перенёс его в квартиру – туго перебинтованный пёс пыхтел и чуть постанывал, но терпел. В его памяти два мужских голоса, произносящие «Цезарь», странно соединились в один, и Рыжему почему-то казалось, что он знает этого, второго, более молодого, чем Стефан, но такого же спокойного и доброжелательного.

А тем временем выше по реке, в Истоке, избитый шпаной старик наконец-то пришёл в себя. Говорить ему было трудно, опухшие разбитые губы шевелились с трудом, но медсестра всё-таки разобрала вопрос:

– Моя собака… Цезарь?

Женщина отвела взгляд, потом прошла к узкому шкафу-пеналу в углу, куда повесили одежду пациента, и достала оттуда какой-то предмет. Стефан никак не мог разобрать, что это, и только когда медсестра вложила в его руки кожаную полоску, старик понял: поводок.

Теперь мужчина лежал на кровати, перебирая в пальцах этот обрывок кожаной полосы, и по щетинистым щекам скатывались слёзы. Аппараты тихо попискивали, отмечая, что подключённый к ним человек жив, но экраны бессильны были отобразить пустоту, поселившуюся в сердце. Крутилась мысль о том, как же глупо и ненужно всё вышло, и что, может быть, назови он тем пятерым фамилию, не случилось бы никакой драки.

Стефан понимал всю наивность таких предположений: пьяной шайке требовался лишь формальный повод, да и не найди они такой, всё равно придрались бы хоть к чему-нибудь. Узловатые пальцы резчика сжали поводок. Когда, в какой момент зверство стало нормой? Ведь он видел, как росли такие вот парни, видел их ещё мальчишками, идущими в первый класс, провожающими первых подружек, отправляющимися на службу в армию. Обычных, нормальных. Прекрасно понимающих разницу между добром и злом, хорошим и плохим, достоинством и подлостью. И вдруг – это?

Что-то навсегда уходило, умирало. Не в самом старике, но в окружающем его мире, который теперь выглядел так, словно Стефан смотрел на окружающую действительность сквозь линзу, причудливо исказившую каждый знакомый прежде предмет. Конечно, единственная шайка шпаны – это не вся молодежь, и выходка на мосту – не норма поведения. Однако резчик почему-то не мог избавиться от ощущения, что это лишь начало, первая недобрая весточка грядущих перемен.

Глава 12. Перемены

Несколько дней кряду Рыжий держал путь на восток, жмурясь от ярких лучей восходящего солнца, когда оно, поднявшись над верхушками деревьев, заливало светом дорогу. Шоссе временами петляло, но почти не отклонялось от нужного псу направления. Бродяга миновал несколько деревень – совсем небольших, вытянувшихся вдоль дороги и ничем не примечательных. Люди в них занимались своими повседневными делами, на бездомного пса никто не обращал внимания.

Вместе с тем никто больше его и не подкармливал. Похоже, полоса везения закончилась для Рыжего встречей с одноглазым поваром, но бродягу это не беспокоило. Чем дальше на юг и восток уходил пёс, тем меньше следов войны попадалось ему на пути. На третий или четвёртый день ни одна из стен уже не несла на себе следов пуль или осколков, ещё раньше пропали остатки старых блокпостов – бетонные блоки и сдвинутые на обочину обломки заграждений с обрывками колючей проволоки.

Правда, и здесь, в не затронутых войной районах, жили небогато, однако, по крайней мере, не голодали. Пусть грузовички, катившие в ту или другую сторону, были старыми, заляпанными грязью, с облупившейся краской – но они везли овощи и фрукты, скот и птицу. На полях, с высоты напоминавших лоскутное одеяло, трудолюбиво ползали трактора, лесовозы теперь попадались несколько реже, зато машины, гружёные свежерасполенными досками, брусом и другими стройматериалами – чаще.

Впрочем, в некоторых местах Рыжий всё-таки начинал по привычке принюхиваться и присматриваться, тщательно выбирая, куда наступить, и порой подолгу изучая какую-нибудь подозрительную кочку. Больше всего бродяге не нравились пологие лесные овраги и низины, выходящие к ручьям. Такие элементы пейзажа он старался обойти стороной, а иногда с риском быть сбитым машиной выбегал в центр шоссе и километр-другой трусил по истёршейся двойной разделительной полосе.

Ведь именно в похожем овражке, на берегу мирно журчащего мелкого ручейка, сгинула Маска.

В стае Циркача вообще было немного самок, и из них только о двух-трёх, помимо чёрно-белой пушистой собаки, кобели проявляли особую заботу. Нет, у Рыжего не взыграл отцовский инстинкт, вообще чуждый его племени, но он чувствовал необходимость охранять именно этот клочок лежбища, а заодно и молодняк, обитавший на нём. Однако едва ли бродяга мог представить, что угроза придёт вовсе не извне.

Четыре маленьких тельца, распластанные на земле, уже не подавали признаков жизни, и пёс налетел на Черноглазого сходу, не тратя времени на ритуальное рычание и демонстрацию намерений. Однако если в прошлый раз стая лишь наблюдала за их боем из-за Маски, то теперь сразу несколько кобелей, принявших Черноглазого как нового вожака, кинулись в драку. Рыжего рвали со всех сторон, он сторицей возвращал укусы, но было ясно, что жизнь грязно-ржавого пса вот-вот подойдёт к концу.

И в этот миг появился Циркач, а с ним ещё несколько собак. Стая сцепилась, прежняя иерархия и подчинение исчезли без следа. Кое-кто из самых трусливых