Поворот на лето - Алексей Котейко

туда, куда вела его дорога, а дорога сейчас вела к пожарищу. Бродяга затрусил по обочине, время от времени оглядываясь и прислушиваясь. Наконец, деревья чуть отступили, и Рыжий оказался перед просторной луговиной, на которую с шоссе сворачивала ещё одна асфальтовая лента.

Ветви за его спиной, обращённые к этой луговине, торчали в небо голыми мёртвыми пальцами; чуть дальше возвышался ряд одинаковых, круглых, до черноты обгоревших сооружений, похожих на пеньки гигантского леса. Нефтехранилище, видимо, горело очень интенсивно: асфальт на съезде растрескался, а возле самых резервуаров рассыпался на отдельные куски, между которыми пробивались пучки сухой прошлогодней травы и зелёные побеги новых стеблей. У разрушенного строения, когда-то служившего пунктом пропуска, из-под стены успел вылезти настырный кустарник.

Нефтехранилище прежде опоясывал сетчатый забор, но теперь секции его почти все лежали на земле, ржавея под дождями и снегом, понемногу врастая в почву. Рыжий обошёл пепелище по кругу и увидел с противоположной стороны остовы двух выгоревших пожарных машин. Странное пятно черноты и запустения посреди зеленеющей луговины выглядело чужеродным, лишним. Ветер трепал обрывки выцветшей ленты на воротных столбах – запрет на въезд – но ни один автомобиль и не пытался свернуть с дороги и проехать к пожарищу.

Рыжий снова остановился и принюхался. Было что-то ещё. Под жирным, резковатым запахом сгоревших нефтепродуктов угадывался другой, но пёс никак не мог вспомнить, где он его прежде встречал. Именно этот аромат насторожил и обеспокоил бродягу больше всего, потому что прочно ассоциировался со смертельной опасностью. Рыжий напоследок покружил немного возле нефтехранилища, потом заспешил дальше.

Снова в попадавшихся по пути посёлках его встречали целые, без следов увечий на стенах, домики; снова дорога петляла по невысоким горам и пологим холмам, не зная никаких блокпостов и траншей. Но грязно-ржавый пёс опять начал тревожно оглядываться и нерешительно останавливаться, словно шёл в полосе боевых действий.

Разгадка обнаружилась спустя пару дней, когда Рыжий оказался у большой реки, с шумом катившей свои воды на юг. Что-то не так было с переброшенным через неё мостом: у переправы скопилась очередь из автомобилей, которую понемногу пропускали на другой берег дежурившие тут же полицейские. С противоположной стороны, под надзором второго патруля, выстроилась точно такая же терпеливая очередь.

Пёс свернул в сторону и метрах в пятидесяти от обочины обнаружил край огромной ямы, вроде тех, что появляются при выработке песчаных карьеров. Бродяга спустился до самого дна по осыпающемуся склону и хотел уже напиться из лужи скопившейся здесь дождевой воды, когда вновь почувствовал тот же запах, говорящий о смертельной опасности.

Рыжий заворчал, подался назад и торопливо начал выкарабкиваться из ямы по противоположному склону. Теперь он вспомнил, что это. В первый месяц войны, когда ещё не успело догореть ласковое, но уже никому не нужное лето, потерявший хозяев пёс пытался выбраться из Брода. Он несколько дней крался по улицам, временами натыкаясь на трупы убитых снайперами людей – в основном в гражданской одежде, безо всякого оружия – или отсиживался в случайных укрытиях.

Рыжий видел, как более голодные и отчаявшиеся сородичи живятся на неубранных телах, но сам он ещё помнил жизнь бок о бок с человеком, и строгий, но спокойный голос: «Нельзя». Нельзя кусать людей, если только Хозяин не даст прямой приказ. Поэтому бродяга ограничивался лишь тем немногим, что удавалось найти. Заплесневелый огрызок хлеба, вытащенный из щели под стеной дома. Консервы из вспухшей банки, оставленной каким-то ополченцем – вонючие и несъедобные для человека, но немного утолившие собачий голод.

Лакомством, случайно добытым во время этого перехода, оказался крохотный кусочек жира, завёрнутый в промаслившуюся бумагу. Его Рыжий подобрал возле тела молодой женщины, на повороте к набережной. Она пыталась перебежать дорогу ранним утром, пока не поднялось солнце, но снайпер всё равно засёк цель и спустил курок. Женщина лежала на спине, раскинув руки и чуть подогнув под себя ноги, и пёс издали даже принял её за Хозяйку: у убитой оказались точно такие же каштановые волосы, сейчас разметавшиеся по булыжникам мостовой.

Нос вскоре подсказал, что бродяга ошибся. Под правой рукой у женщины так и осталась тощая сетка с несколькими бумажными свёртками и разбившейся молочной бутылкой. Брусочек жира торчал между разорванными стеклянным осколком ячейками сетки, и Рыжий, покружив немного, рискнул подойти ближе к телу. Ему понадобилось несколько минут, чтобы, прижимая уши и жмурясь от страха, расшатать и вытащить вожделенный свёрток. Псу повезло: в те дни снайперы охотились на людей, а не собак. Подхватив свою добычу, бродяга скрылся в подворотне.

Рыжему везло и дальше, потому что он всё-таки добрался до окраины, поднимаясь всё выше и выше, к господствующим над городом холмам, а когда последние дома остались позади – дальше, по лесистому склону, прочь от Брода. Но лес оказался большим, пёс прежде никогда не бывал здесь, к тому же то и дело ему приходилось натыкаться на солдат, занявших позиции или спешно оборудующих новые. Бродяга уходил всё глубже в чащу, подальше от людей, которых опасался.

Через пару дней именно в этом лесу он попал под миномётный обстрел, убивший волка, а ещё через день вышел к позиции ПВО, устроенной на небольшой полянке почти у вершины хребта. Рыжий устал и изголодался, солдат тут было куда меньше, чем в виденных им ранее траншеях, и пёс, просительно поскуливая, пополз к артиллеристам. Выстрела не последовало, окрика тоже. Один из бойцов – молодой улыбчивый парень – пошарил в карманах и бросил Рыжему сухарь. Бродяга с жадностью проглотил угощение и остался.

С неделю он жил на позиции, кормясь от солдат и не зная, куда двигаться дальше. Пёс неплохо знал свою улицу в восточной части Брода и окрестные кварталы, по которым часто гулял с Хозяином и Хозяйкой после переезда. Он успел немного изучить и западную сторону города, пока прятался там в первые дни войны. Однако этот незнакомый лес окончательно запутал Рыжего, и он никак не решался продолжить путь, оставив позади казавшуюся такой спокойной и надёжной позицию артиллеристов.

Правда, орудие – в основном по ночам – нередко стреляло, тяжело ухая и лязгая металлом. Тогда пёс убегал подальше в чащу, возвращаясь только после прекращения огня. Но и с этими временными неудобствами он готов был мириться, а солдаты радовались появлению в их компании смышлёного зверя и с удовольствием подкармливали его из своих пайков.

Всё изменилось однажды ночью. Орудие снова открыло огонь и Рыжий умчался поглубже в лес, пережидая канонаду. Прошло с четверть часа уже почти привычного боя, как вдруг земля зашаталась под его ногами; вдали на