Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

— Садись.

Я так была ошарашена появлением Филатова, что безропотно села в коляску. И только пробормотала:

— Ведь я теперь пулеметчица, честное слово.

Он расхохотался.

— Пулеметчица, правда?.. А что такое боевая личинка? Не знаешь?.. А где находится затыльник?.. Кожух?.. Нет?.. Тоже пулеметчица…

— Я честно исполняла свои обязанности. Неважно, где находится подзатыльник.

— Затыльник, а не подзатыльник! — рассвирепел Филатов. — И это очень важно.

Он пустил в ход мотоцикл. Мы быстро выбрались на дорогу. Навстречу нам попадались кухни, повозки, машины с припасами. Я все это видела сквозь дремоту, которая сразу мною овладела. Филатов, кажется, что-то говорил, но я не слышала. Вдруг, уже засыпая, я вспомнила, что не ела весь день. Это мне показалось смешным, и я рассмеялась.

— Что?.. Весело?.. — сердито сказал Филатов. — Погоди, приедем, я тебя развеселю… До чего смешливая!

Я вспомнила весь сегодняшний день, немецкие атаки, смерть товарищей и подумала, что в самом деле нехорошо смеяться… Но ведь каждый день — атаки, смерти… Может быть, война еще год, даже больше будет продолжаться… Неужели без улыбки, без радости жить?.. Нет, не в этом дело… Если смех от счастья борьбы, от уверенности, от чувства силы, то нет в нем ничего зазорного:

— На! — сказал Филатов, вынимая что-то из кармана и протягивая мне. Это был сухарь.

«Вот умный! — подумала я. — Догадался, чего мне нужно!» Не знаю, сколько времени этот сухарь пролежал в его кармане, где он постоянно держал махорку и зажигалку, но я стала грызть сухарь с наслаждением.

Мы проехали через деревню. Я смотрела по сторонам, улицы были пусты.

— Что это? — спросила я. — Где же обоз?

— Извините, что вас не подождали, — иронически сказал Филатов. — Обоз уже за двадцать километров отсюда.

Обоз ушел, значит, отступление продолжается… Почему же? Ведь мы устояли, не пустили немцев… Я тихо произнесла это слово «мы» и почувствовала в нем какой-то новый смысл. Что-то горячее и радостное охватило меня. Я была там близко, совсем близко… Бегала, старалась, помогала хоть и без знания дела… но это знание придет, я буду присматриваться, спрашивать, учиться, не уйдут от меня ни боевая личинка, ни затыльник…

Я опять задремала и опять в последнюю минуту, когда уже погружалась в сон, подумала, что отход обоза вовсе не означает отхода боевых частей. Только я открыла глаза, собираясь об этом спросить Филатова, как машина замедлила ход, и я увидела у самой дороги человека, стоявшего с поднятой рукой. Это было в лесу, среди темени, но я узнала Петю Роксанова. Мотоцикл остановился.

— Вы нашли ее? — спросил Петя.

— Вот она сидит, — ответил Филатов.

Петя подошел ближе, всматриваясь, а я, конечно, рассмеялась. До чего же смешно!

— Добрый вечер, Петя.

— Да-а… Здравствуйте, пожалуйста… Вы не ранены?

— Нет.

— Потерпите, — прервал нас Филатов. — Успеете наговориться. Приехал комдив?

— Здесь уже, — ответил Петя. — Но опять собирается куда-то.

— Я забегу на минуту, — сказал Филатов. — А ты, Петенька, покарауль беглянку, еще умчится на моем мотоцикле. Я ее сегодня же буду крепко воспитывать.

И он скрылся в лесу.

— Что здесь? Штаб?

— Да, — сказал Роксанов.

— И ваш склад?

— Да.

— Все теперь не по-прежнему расположено.

— Такие дела, — он наклонился, разглядывая меня.

— Пожалуйста, Петя, не всматривайтесь. Хорошо, что темно. Но почему вы на дороге?

— Я… здесь… — заикаясь, начал Роксанов. — Я ждал здесь.

— Кого?

— Но ведь майор Филатов уже был у нас, он всех расспрашивал, и мне было интересно, что с вами случилось.

Мы помолчали немного.

— Боевые части не отойдут?

— Отойдут ночью.

Я встрепенулась.

— Объясните, почему?.. Немцы ведь задержаны…

— Как видно, утром не удержим, — сказал он печально.

— Зачем же было так отчаянно драться?.. Если отходить, то, может быть, лучше без боя?

Он усмехнулся. Почему-то многие смеются, когда я задаю военные вопросы. Но я уже смущаться не буду: я решила учиться.

— Нельзя без боя, — ответил он. — Наша задача задерживать и изматывать противника.

— Не может ли случиться, что, изматывая противника, мы измотаемся сами?

— Нет, мы дома. С нами вся страна, за нами растут новые дивизии, день и ночь работают заводы, подвозится боевое имущество. Мы становимся сильнее с каждым днем.

— Кстати я хочу внести рационализаторское предложение, — сказала я.

— Да?.. Пожалуйста.

В этом «пожалуйста» было столько иронии, что я обиделась.

— Только не считайте меня дурочкой. Кажется, вы наперед уверены, что я скажу какую-нибудь глупость.

— Не сердитесь, Наташа, но, скорее всего, вы скажете глупость. Вообще-то вы умная, но в военном деле — наивная.

— Вы-то вояка… мы в одно время сюда пришли.

— Да, но я военную подготовку проходил.

— Вот мое рационализаторское предложение: зачем подносчику патронов бегать целый день взад и вперед с коробками?.. Не лучше ли заранее распределить все коробки, скажем, по десять, двенадцать, двадцать коробок на пулемет?.. И пусть себе спокойно стреляют…

Ну, конечно, он рассмеялся.

— Заранее распределить, — ответил он, — можно только горох и сало, и то с учетом потребности. Неизвестно, в какую точку направит противник основной удар. При вашей системе обязательно случится, что одни будут бездействовать, а другие быстро израсходуют запасы и окажутся бессильными перед наступающим врагом. Пункты боепитания для того и существуют, чтобы давать то, что надо и куда надо, и в те моменты, когда это необходимо.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь я стала умнее. Но если вы даете то, что надо, и только туда, куда надо, почему вы не дали стрелковому батальону снаряженных пулеметных лент?.. Сегодня я набивала патроны в ленты. Во время боя это лишняя загрузка, лишние люди…

— О-о! — протянул он. — Это уже не глупость. Стоит подумать. В этой суматохе разве все предусмотришь?

На этот раз я стала смеяться.

— Вы будто перед начальством оправдываетесь.

— Ну да. Перед строевым бойцом. Впрочем… — он помолчал и добавил тихо: — Может быть, лучше вам сидеть у Филатова и печатать на машинке?

Когда обида наносится человеком, мнение которого ценишь, то она становится двойной обидой. Хотя я была усталая и голодная, я все же выпрямилась на своем сиденье и, перегнувшись через борт, сказала с яростью:

— Если вы не хотите, чтобы я вас не взлюбила, не говорите мне о машинке. Я презираю машинку.

— Презирать ее не за что, — усмехнулся Роксанов. — Предмет полезный. Я, например, испытываю большое неудобство оттого, что у меня ее нет.

— Можно понять, почему Филатов выволок меня с переднего края — я его подчиненная… Я ему нужна. Но вы-то… почему вы думаете, что мне надо сидеть в тылу? Среди обозников второго разряда?

— Ого!.. Это вы меня имеете в виду?.. Ведь я