Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

— Ну… не вас… вообще… и, может быть, это грубо… Но, Петя, нельзя ставить в один ряд бойца, грудью встречающего навалившуюся на него смерть, и военнослужащего, который сидит в двадцати километрах и составляет ведомости или подсчитывает пулеметные ленты.

— Нельзя, конечно… Но очень неприятные слова — обозник второго разряда… Это неправда. Я вообще и думать не хочу, в каком я нахожусь эшелоне — в первом, втором или десятом… У меня есть обязанность. Она очень важна, и я буду ее выполнять в любом месте. А вам я советовал сидеть в тылу не потому, что мало уважаю…

— А почему?

— Ну, просто…

— Что просто?

— Просто мне хочется, чтобы вы были живой и невредимой.

Запрокинув голову, я посмотрела вверх. Небо было беззвездное: одни места совсем темные, другие чуть посветлее. Верхушки сосен едва выделялись в этом мраке.

— Даже мать, — сказала я, продолжая держать голову запрокинутой, — посылает своего сына и благословляет его на подвиг. И жена, и сестра, и невеста… А уж им-то как хочется, чтобы их близкие остались живы… Но страх за Родину больше страха за человека… Значит, это нехорошо, то, что вы сказали.

Он собирался ответить, но послышались быстрые шаги, это вернулся Филатов.

— Ну, Петенька, — сказал он, взбираясь на седло, — тебе опять обеспечивать арьергард.

— Уж это само собой…

— Не теряй времени. Спать иди.

— Авось, удастся, — мечтательно произнес Роксанов. И я поняла, как трудно ему приходилось в эти дня отступления и как мало у него было времени для отдыха… А он стоял тут на дороге и ждал, когда Филатов привезет меня на мотоцикле.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Спите без снов.

Мотоцикл рванулся вперед. Я не оглянулась.

4

— Ну-ка, проснись!.. Эй, пулеметчица… Приехали.

Филатов тормошил меня за плечо, и я, наконец, очнулась. Это была какая-то деревня. Я вылезла из коляски, и Филатов ввел меня в избу, освещая путь электрическим фонариком. В избе, на полу и на скамьях, спало много людей. Филатов втолкнул меня в закуток возле печки, отделенный от остальной комнаты неполной дощатой перегородкой.

— У хозяйки молоко есть, — прошептал он, — да жалко будить.

В закутке стояли кровать с занавесками и маленький столик. Поставив на столик фонарь, Филатов вытащил из-под кровати чемодан, а оттуда — рыбные консервы, сухари и початую бутылку красного вина. Он все это выставил на стол и сказал:

— На окне котелок с водой.

Потом положил открывалку для консервов и складную ложку-вилку.

— Мне помыться надо, — сказала я.

— Не выдумывай… Людей будить… Фонарик потом потушишь, батареек тут не достанешь…

— А вы?.. Это ваша комната.

— Не твое дело, где я буду. Счастливо оставаться.

Он ушел. Я не стала открывать консервы. Только выпила глоток вина, запила водой из котелка, сняла шинель и сапоги и завалилась на кровать. Фонарик я так и не потушила.

Утром, когда я выглянула в большую комнату, там уже никого не было. Должно быть, было поздно. В избу вошла хозяйка и ласково поздоровалась со мной. Она сказала, что Филатов уже справлялся, проснулась ли я, но приказывал не будить. Я спросила, какая это деревня. Она ответила:

— Прядино, Московской области.

Уже Московская область!

С помощью хозяйки я вымылась и вычистила всю свою одежду. На завтрак было молоко и кислая капуста. Консервы я тоже съела со всеми сухарями. И выпила остаток вина. Больше нечего было есть, а то бы я еще ела. Филатов застал меня в тот момент, когда я, собрав в горсть крошки со стола, отправляла их в рот.

— Сейчас будет обед, — сказал он. — А после обеда тронемся дальше.

— Опять?.. Куда же мы, в конце концов?..

Он устало опустился на скамью и провел рукой по обросшему седой щетиной подбородку. Я никогда еще не видела его таким старым, обрюзгшим и печальным.

— Куда бы мы ни шли, — ответил он, — мы должны оставаться на своих постах.

«О! — подумала я. — Начинается. Сейчас он будет меня воспитывать».

Так оно и вышло.

— Это просто чудо, — сказал он, не глядя на меня, — что вы остались невредимы.

Никогда нельзя понять, почему он обращается ко мне то на «ты», то на «вы». Это зависит даже не от настроения. Скорее от забывчивости.

— Но дело не в вашей личной судьбе. Дело в пользе, которую мы приносим нашей Родине. Вы вбили себе в голову, что если вы будете палить из пулемета, то вы воюете, а если будете работать на машинке, то это к войне никакого отношения не имеет…

— Слабое отношение, — поправила я.

— Слабое отношение… — повторил он, продолжая смотреть поверх моей головы. — Вы печатаете отчеты, ведомости, акты, донесения, описки, плановые наметки, требования, приказания… Что это такое?

Он, наконец, посмотрел на меня и притом очень грозно.

— Что это такое? — повторил он, не дождавшись ответа. — Это война.

— Война? — удивилась я.

— Да, война.

— Я могла бы печатать все эти акты, списки, требования и в мирное время.

— Тогда это был бы мир. Можно и из пулемета стрелять в мирное время, например, в порядке учебы. Не в том дело, какое вы производите действие, а в том, куда оно направлено, куда стреляет.

— Я не вижу, почему ведомость об израсходовании томата-пасты стреляет в немцев.

— Она стреляет. Она делает нас сильными и здоровыми, эта ведомость. Она не допускает беспорядка, хищений, несправедливости… И это относится ко всем без исключения важным и мелким предметам, которыми снабжается армия. Всякое наше хозяйственное действие должно оставить след на бумаге, иначе будет хаос. И тогда никакие пулеметы не спасут, потому что и пулеметы придут в негодность, если мы в тылу не будем делать то, что мы делаем.

— Вас послушать, — сказала я, — выходит, что мужественные бойцы переднего края — так себе, между прочим… главное это мы, тыловики.

— Не делайте бабьих выводов, — рассердился Филатов. — Ничего такого не выходит из моих слов. Бойцы переднего края были, есть и будут самыми достойными представителями народа. И когда они телами своими преграждают врагу доступ к сердцу страны, то делают это ради народа, а народ — везде — и на переднем крае и в тылу!

— Теперь уже немалая часть народа впереди переднего края.

— Все равно, где какие части народа. Борьба идет не ради, частей, а ради целого, ради социалистического государства, которое мы построили.

— Но я хочу вместе с другими защищать его!

— Мы это делаем и во втором эшелоне.

— Вижу. Я не так наивна. Просто, я себя считаю не на своем месте.

— У вас какое-то спортивное стремление к первому месту. Второй эшелон