Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

Я увидела только серую пелену, дым, черные пятна — и отскочила. Мне казалось, что в глаз, которым я смотрела, сразу попадет немецкая пуля. Но желание увидеть, что происходит впереди окопа, заставило меня опять прильнуть к щели. На этот раз я увидела изрытое ямами поле с полегшими, истоптанными колосьями и над ними тянувшиеся почти против нас косые и бледные лучи солнца. В десяти шагах от окопа дымился догоравший немецкий танк. То тут, то там среди ям и бугров внезапно появлялись, будто вырастали из земли, серые движущиеся тела и опять исчезали. Отрывистые, глухие стуки по бревнам, укреплявшим окоп, казалось, раздавались в голове, земля сыпалась на мои плечи…

Я ушла на пункт боепитания. Эта последняя за день немецкая атака продолжалась очень недолго. Когда я вернулась, на всем нашем участке фронта стояла тишина, только слышны были веселые голоса бойцов. Но, не дойдя до пулеметной ячейки, я увидела, как из хода сообщения с трудом выбирался Карнаухов, поддерживаемый напарником.

— Перевязку я сам сделал, — сказал боец. — Санитары подойдут, возьмут его.

Ухватившись за руку своего товарища, Карнаухов сел на землю.

— Позови… санитаров, — проговорил он, взглянув на меня горящими глазами. Его ранило в шею. Повязка, наложенная бойцом, была вся красная. В крови были и шинель и сапоги.

— Я сама поведу его… Тут близко гнездо раненых.

Я передала бойцу коробки, Карнаухов с трудом приподнялся, обнял меня за плечи, и мы двинулись. Боец остался у пулемета. До овражка, где скапливались раненые, было совсем близко, но, ох, как тяжел был Карнаухов!.. Я едва дотащила его до одинокой кривой сосенки, иссеченной осколками, и усадила, прислонив спиной к стволу.

— Сейчас позову санитаров, — сказала я и бросилась в овражек.

Но там никого не было. Я даже подумала, что попала не в тот овраг. Но разбросанные по земле обрывки бинтов и куски ваты показывали, что я не ошиблась. Значит, всех уже успели унести. Я опять выскочила наверх.

— Подождите, товарищ профессор, — крикнула я. — Сейчас я кого-нибудь отыщу.

Но он протянул руки, подзывая меня.

— Сейчас, сейчас… — забормотала я, опускаясь на землю перед ним и в то же время оглядываясь по сторонам. — Вы только немножко потерпите…

— Там нет воды, — прошептал он.

— Мы найдем воду. Я напою вас.

— Не меня… В пулемете… выкипела вода… скажи там…

— Хорошо. Я скажу.

Он взял мою руку и — не знаю, почему — припал к ней губами. Рука моя была черная, покрытая грязью, глиной, оружейной смазкой. Я невольно отдернула ее.

— Что вы… — испуганно сказала я. — И еще такую грязную!

— Это самая… чистая… рука на свете… — он дернулся всем телом и стукнулся головой о ствол сосны. Я стала тормошить и звать его, но он молчал, глядя на меня неживыми глазами.

Что же теперь делать?.. Я беспомощно оглянулась по сторонам. Дрожащее цветистое марево заслоняло дальние предметы, земля была рыжая, кусты черные… Над окопами противника стояло распухшее, дымно-красное солнце.

3

Подбежали два санитара с носилками. Но не взяли Карнаухова. Они сказали, что надо поспеть к живым, а убитых будут убирать потом. Один из них вытащил из кармана гимнастерки Карнаухова черный медальон, и оба ушли.

Как-то сразу я почувствовала пронизывающий холод. День вообще был не теплый, ветреный, но раньше я не замечала этого. Я вспомнила, что шинель осталась на патронном пункте, и пошла туда. Отойдя несколько шагов, я остановилась, и, обернувшись, сказала:

— Прощайте, профессор.

Я шла очень, медленно, во весь рост. Кругом было тихо, не было ни одного выстрела.

Первое, что я увидела на пункте боепитания, была знакомая мне уже круглая ямка с опаленными краями — воронка от мины. Подносчик Ручкин лежал между ящиками. Андреев, торопясь использовать угасающий свет, заносил цифры в какую-то ведомость. Он поднял голову и прежде всего сказал мне:

— Мина попала в квадрат.

Я посмотрела на лежавшее тело, и он добавил:

— Наповал.

Да… Не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Ручкин сидел здесь в укрытии, почти вне огня, а я ходила по обстреливаемой местности, и вот я цела, а он убит…

— Приходил связной из штаба… Комбат тебя требует.

— Комбат меня требует? — повторила я удивленно. — Зачем?

— Его дело, не знаю.

Я взяла свою шинель и, вытряхивая из нее сухую глину, сказала:

— В пулемете вся вода выкипела. А там воды нет.

— Подвезут воду ночью вместе с продуктами.

Я попрощалась с Андреевым и ушла. Солнце скрылось. Ветер был сильный, он кружился и налетал сразу со всех сторон.

На наблюдательном пункте комбата я не нашла. Он ушел в свой штаб, и меня туда проводил связной. Это в лесу, в той самой землянке, где роскошный ангел поддерживает лампу. Людей было много, но прежде всего я увидела Филатова. Он сидел в стороне, дымя папиросой, и, когда я вошла, окинул меня уничтожающим взглядом. Я сразу поняла, в чем дело.

Груша сидел за столом из ящиков, окруженный командирами. Все говорили очень громко. На столе была расстелена большая карта. Стараясь перекричать шум, я обратилась к Груше:

— Товарищ интендант второго ранга, рядовой Рябинина прибыла по вашему приказанию.

Груша прервал свой бурный разговор с подчиненными, осмотрел меня с ног до головы и сказал:

— Разрешаю называть меня майором… Ввиду моей должности.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Как видно, он легко обращал и других и самого себя в подходящее звание.

— Командир роты доносит мне, что вы вошли в пулеметный расчет третьим номером.

Я не знала, что ответить. Я была третьим номером?.. Да, конечно, ведь нас было трое.

— Поведение в бою вполне удовлетворительное, — произнес какой-то командир с повязкой на лбу. Очевидно, это и был командир роты. Я его не видела раньше. Не знаю, откуда он узнал.

— Слышишь, Михаил Иваныч? — спросил Груша Филатова, — не отдам тебе Наташу.

Филатов вскочил и резким движением швырнул на пол свою папиросу.

— По какому праву?.. Она у тебя в списках не числится.

— Зачислим.

— Она в моих списках!

— Вымарай.

Филатов побагровел.

— Что за партизанщина?.. Я спрашиваю, по какому праву?

— Был приказ по дивизии: всех боеспособных из тыла на позиции.

— Это не относится к специалистам!

— Подумаешь… Машинистка… Другую найдешь.

— Где я тут другую найду? — вскричал Филатов. — Тут майоров нынче хоть пруд пруди… А машинисток нет.

Все рассмеялись, а Груша сказал:

— Идите куда-нибудь, договоритесь… Не мешай, Михаил Иваныч.

— Идем, — сказал Филатов, дернув меня за рукав. Мы вышли на поляну. Совсем уже стемнело.