Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

Пригните голову. И слушайте. Вот ход сообщения. Он ведет на КП второй роты, где сейчас находится комбат. Я пойду вперед, повторяйте все мои движения: я хожу — вы ходите, я нагнулся — вы нагнулись, я ползу — вы ползете. Усвоили?

— Вполне.

Он вступил в темный и узкий проход. Сначала мы шли во весь рост, потом пришлось итти согнувшись. Отрытый лишь накануне ход был незакончен, и чем дальше мы шли, тем мельче он становился. Хуже всего было то, что земля оказалась жидкой, вязкой, хлюпающей под ногами. Дождь был небольшой и уже кончался — скорее всего, сама почва здесь была топкой. Я с трудом вытаскивала свои сапоги, уходившие в грунт при каждом шаге. Карнаухов впереди меня опустился на колени и стал ползти на четвереньках. Мне это было противно, и я двигалась вслед за ним на корточках, упираясь руками во влажные стенки окопа. Мне показалось это очень смешным, и я подумала: какое зрелище представило бы это передвижение для стороннего наблюдателя?.. Но, к счастью, не было наблюдателей и тем более сторонних. Выстрелы вдруг участились, и мне послышались короткие взвизгивания над моей головой. Не пули ли это?.. Карнаухов вдруг упал на живот и повернул ко мне голову.

— Ползите! — крикнул он. — Разве не понимаете?.. По вашей пилотке стреляют.

— Ладно.

Он пополз дальше, а я втянула голову, продолжая прежний способ передвижения. Как можно ползти, когда в окопе так грязно?.. К выстрелам присоединились близкие взрывы. Не знаю, что это было — мины или бомбы. Карнаухов вдруг дернул в мою сторону ногой, будто хотел ударить меня, и закричал:

— Ползи!

И обозвал меня таким оскорбительным словом, что у меня дух захватило. Вот тебе и научный работник! Это слово подействовало на меня больше, чем бомбы. Я бросилась плашмя в жидкую грязь и поползла. Выстрелы утихли. Мы уперлись в поперечный окоп. Здесь можно было стоять во весь рост, стены были укреплены жердями, на дне окопа лежал хворост. Я поднялась на ноги и оглядела себя. Полы шинели, давно уже выбившиеся из-под пояса, висели тяжелым грузом, облепленные глиной. Глина набилась в мои сапоги, в рукава, даже в волосы. Карнаухов стоял, прислонившись к стене, и молчал, тяжело дыша. Отдышавшись, он сказал, постучав себя пальцем в грудь:

— Сердце шалит. Одышка. Вот в чем штука-то.

Очень печально, что у него такая болезнь. Но я смотрела в сторону, не проявляя к нему никакого сочувствия. Никуда не годится, даже если у вас одышка, а кругом падают сто тысяч бомб, оскорблять людей. Я решила, что когда-нибудь я его отделаю так, что он всю жизнь помнить будет.

Мы пошли вдоль окопа. Слышались громкие голоса, стрельбы не было. Окон становился все мельче и, наконец, кончился. Мы оказались на местности, укрытой от противника невысокими холмами. Рядом был блиндаж, возле которого стояла девушка-санитарка и мыла фляги.

— Вон кто немцев дразнит. Вояки! — сказала она, неодобрительно посмотрев на нас.

— Начштаба здесь? — спросил Карнаухов.

— Все здесь, — ответила девушка.

В блиндаже было несколько командиров, у телефона дежурил связист. Комбат Груша стоял на чурбане, упершись животом в земляную стенку, и смотрел в бинокль через амбразуру. Два командира, усевшись на топчане, отмечали что-то на карте. Карнаухов подошел к ним, вынув из кармана свои бумаги. Я остановилась у входа, на меня никто не обратил внимания.

— Опять накапливаются на обратном скате, — сказал Груша, — можно не сомневаться, что атака возобновится.

Он спустился с чурбана. Бинокль, висевший на шейном ремне, упирался в огромный живот комбата и, казалось, стоял на нем.

Я решила не терять времени.

— Разрешите обратиться, товарищ комбат.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Наташа, — сказал он. — Я и не знал, что вы в моем батальоне.

— Я только что пришла.

— И в каком виде! Никто не пользуется этим неудачным ходом. Можно проще и безопаснее пройти, применяясь к местности. Не иначе, как Карнаухов привел вас. Он лезет в любую яму на дороге.

— Если позволите, — сказал Карнаухов, — я привык к ямам. В одной яме я просидел безвыходно шесть дней.

— Это когда же?

— На Вазузе. На моем участке ни один немец не переплыл через реку, пока действовал пулемет.

— Что-о?.. Вы пулеметчик?

— Прошел курс в ополчении, товарищ комбат.

— Гаврилов! — загремел Груша. — Почему мне это неизвестно?

Командир, сидевший на топчане, очевидно, начальник штаба, поднялся и сказал:

— Он ведь научный работник и немолодой человек.

— Почему мне неизвестно, что Карнаухов пулеметчик? — сердито повторил комбат.

— Потому что мне необходим делопроизводитель.

— И это вы говорите, когда нам некого поставить к новому пулемету?

— Нет, это я раньше говорил, когда не было еще добавочного пулемета. А сейчас я говорю то, что вы говорите, товарищ интендант второго ранга.

Груша покачал головой.

— Дипломатия не доведет вас до добра, — сказал он. — Немедленно направьте его в третью роту. Мало ли кем мы были до войны? Мы все сейчас в одном возрасте. А вы? — повернулся он ко мне. — По какому вопросу?

Но я не успела ответить. В блиндаж вошла Зоя Молчанова и громко заявила:

— Начальник санслужбы прибыл для доклада!

Комбат повернулся к ней. Зоя была в телогрейке и ватных брюках. Никаких следов глины не было на этом костюме, даже сапоги были чистые.

— Ну? — спросил Груша, чуть заметно улыбнувшись. — В чем дело?

Зоя взмахнула бумажкой, которую держала в руке, и ответила:

— У меня восемнадцать вопросов, товарищ интендант второго ранга.

— Отберите самые важные. Сейчас не время, немец готовится к атаке.

— Вопрос первый, — начала Зоя. — Утром доставлен боец Малышев, раненный в верхнюю часть спины. К одиннадцати часам появился раненый связист. Входное отверстие — верхняя часть спины. Наконец, только что…

— Понимаю, — прервал ее Груша. — Их ранило, когда они шли по ходу сообщения…

— …который, — докончила Зоя, — недостаточно глубок. Он на пятнадцать сантиметров мельче установленного инструкцией. Я только что измерила.

— Район?

— Второй роты.

Груша покосился на командира, сидевшего на топчане с картой в руках. Тот встал:

— Копали ночью, товарищ комбат. А утром я отбивал атаку, не успел проверить.

— Вот и потери, оттого что вы не успели… Теперь до вечера нельзя исправить, но предупредите людей…

— Это мною сделано, — сказала Зоя.

— Спасибо, товарищ врач.

— Военфельдшер, товарищ интендант второго ранга.

— Я произвожу вас во врачи.

Зоя громко рассмеялась.

— Слушаюсь. Разрешите закончить образование после войны.

— Обязательно. Дальше.

— Второй вопрос, — сказала Зоя, заглянув в свою шпаргалку. — Бойцы восьмые сутки не разувались. Никто не жалуется, но эта мелочь рано или поздно отразится на боеспособности, да так, что вы ахнете…

— Нет возможности, — возразил Груша. — Мы едва удерживаем противника,