Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

— Как это «огневая»?.. — удивилась я. — Огневая — это передний край.

— Он и есть.

— Уже?.. А говорили — только собирают этот батальон.

— Долго ли его собрать?.. Раз, два и — в огонь!.. Может, соскочишь?

— Зачем это соскакивать?

— Опасно. Тебе кто поручение дал?

— У меня поручений нет. Сама хочу.

— Немцев остановить хочешь?

— Да.

Михайлов посмотрел на меня искоса, затянулся из трубочки и выдохнул кверху такой столб дыма, какой впору было выпустить и самой кухне. Мы в это время проезжали мимо первых дубов, окаймлявших дорогу. Михайлов переложил вожжи из одной руки в другую и пощупал мои мускулы выше локтя.

— Не ахти… Пожалуй, не удержишь.

— Вы, товарищ Михайлов, не смейтесь… Душа неспокойна, вот что!.. Почему все над девушками смеются?

— Посмеешься над вами! Там в батальоне одна такая есть, все ее боятся. Ужас, какая строгая. Начальник санслужбы.

— Зоя, может быть?

— Она.

Я невольно рассмеялась.

— С нею шутки плохи. Как она там оказалась? Ушла из санбата?

— Временно. Врачей нехватает, добавочный батальон… Но она справляется…

— А далеко еще?.. Километров пятнадцать будет?

— У!.. Не больше трех.

— Что вы?.. Вот немножко проедем — и уже передний край?

— Ага.

И видя, что я смотрю на него с недоверием, спросил:

— Удивляешься?

— Удивляюсь.

— Прислушайся.

Тут я действительно услышала, хоть и не очень отчетливо, перестрелку и какие-то редкие рокочущие звуки: может быть, это мины рвались.

— Я все-таки удивляюсь. Во-первых, почему мы, сидя на высокой кухне, так открыто подъезжаем. Я всегда думала, что к переднему краю надо ползком, скрытно…

— Далеко еще… Да и местность… Дорога в гору идет, а там слева, откроется лесок, мы и спрячемся.

— И еще я удивляюсь, почему наши тылы так близко.

— А это уж ваше дело, — беспечно ответил Михайлов тоном заправского фронтовика. — Известно, тылам не положено близко стоять, но, должно быть, приказ…

Впереди, на гребне крутой дороги, показалась повозка, за нею другая и третья… Они спускались вниз навстречу нам.

— Раненые, — сказал Михайлов.

Действительно, когда мы поравнялись, я увидела, что в повозке тесно сидели раненые, а на последней лежали только двое — видно раненные тяжело. Вдруг раздался голос:

— Стой! Стой!..

Повозки остановились, с одной из них соскочила девушка и подбежала к нам. Это была Клава.

— Наташенька! — крикнула она. — Тебя тоже туда послали? Я теперь с Зоей работаю. Измаялась, смотри, лица на мне нет, не сплю, не ем… Только и вздохнешь, когда раненых отвозить. А мне до вечера еще один рейс.

— Что же ты остановила повозки?

— Я хочу поговорить.

— Не надо. Раненых задерживаешь.

— О!.. Еще одна Зоя появилась… Ну тебя! — она досадливо махнула рукой, крикнула: «Пошли!» и вскочила на свою повозку.

Мы продолжали медленно взбираться в гору. Дубов по краям дороги уже не было, их сменил редкий ельник, разбежавшийся в стороны. Слева на горизонте выступила темная стена леса. На дороге вдруг очутился боец с двумя котелками в руках. Он подождал, пока мы приблизились, и сказал Михайлову:

— Папаша, дозволь водицы набрать.

— Бери.

Боец стал на подножку, пытаясь открыть крышку котла.

— Э-э… — спохватился Михайлов. — Не черпай. Там кран есть.

— Скорее дело будет.

— Нет! — решительно сказал Михайлов, отстраняя бойца. — Зою знаешь?

— Ну, как же.

— Запретила черпать.

— Так бы и говорил.

— Так и говорю.

Боец открыл кран и подставил котелок.

— Что вы здесь делаете? — спросила я.

— Тю! — произнес боец. — А чего тут делать?.. Раков ловлю.

— Как?.. Где?.. — удивилась я.

Они оба расхохотались. И сейчас же новый взрыв смеха раздался в стороне. Я посмотрела туда и только теперь заметила, что из-за елок выглядывали молодые, смеющиеся лица бойцов.

— А… — произнесла я. — Здесь… — хотела сказать «засада», но во-время остановилась. Может быть, и нет теперь такого термина «засада», и я опять скажу невпопад.

— Видишь, орудие… — показал рукой Михайлов. И я увидела пушку, замаскированную хвойными ветками. Ее ствол был направлен прямо на дорогу.

— Наташа, — вдруг крикнул кто-то из ельника, — куда едешь?

И тут, оказывается, меня знают. Я крикнула, стараясь попасть в тон:

— К бабушке чай пить!

И кухня двинулась дальше, провожаемая веселыми возгласами бойцов.

— Зачем здесь орудие? — спросила я у Михайлова.

— Батальону придана батарея, — ответил он. — Эти два орудия с тыла обеспечивают: вдруг танки прорвутся.

— Где же второе?

Он указал вперед на другую сторону большака.

— Во-он… Только мы туда не доедем. Нам налево сворачивать.

И кухня, сильно громыхнув на спуске, выкатилась на песчаную почву ельника. Здесь вовсе не было никакой дороги, мы поворачивали то вправо, то влево, объезжая деревья, и, наконец, оказались в густом лесу на широкой кочковатой дорожке.

— Здорово, Наташа! — раздался откуда-то голос.

Батюшки! Где только меня не знают?.. Я стала оглядываться, но никого не увидела.

— Вверх гляди! — сказал Михайлов.

Как я ни вглядывалась в верхушки деревьев, я все-таки никого не увидела. На всякий случай я приветливо махнула рукой.

— Что он там делает?

— Наблюдатель. Тылы просматривает. Нынче война такая, не разберешь, где что… со всех сторон зайти могут…

Спустя несколько минут вдруг что-то рвануло, треснуло, и весь лес наполнился частым взрывным гулом.

— Ах ты, дрянь… — всердцах сказал Михайлов. — Опять немец мины кидает… И знает, черт, куда бить… В самую мы с тобой кашу попали. Слезай.

Мы соскочили с передка. Михайлов огляделся: нигде не было ни ложбинки.

— Хорошо, что лошади приученные, — сказал он. — Ложись на землю.

Мы бросились наземь. Михайлов даже залез под кухню. Так прошло несколько минут. Короткие, лопающиеся удары раздавались то сильно и близко, то далеко и глухо… Я легла неудобно, но почему-то мне казалось, что уже нельзя переменить положение, и я терпеливо лежала, испытывая стеснение в боку и слегка лишь отмахиваясь от падавших за воротник сосновых игл и сухих листьев.

«Зачем немцы сюда бьют? — подумала я. — Может быть, это и есть передний край?» Но нигде не было никаких признаков, с которыми у меня связывалось представление о переднем крае, — ни сплошной линии окопов, ни укреплений, ни бойцов… По-видимому, наши не отвечали, а может быть, здесь никого не было, кроме наблюдателя, и некому было отвечать. Почему же Михайлов сказал: «Знает куда бить?..»

Совсем-совсем близко ахнуло так сильно, что я на мгновение оглохла. Прижавшись к земле, инстинктивно закрыла глаза и не видела, что случилось, а только ощущала сыпавшийся на меня щебень. Что-то глухо стукнуло совсем рядом, возле моего локтя, и затем какая-то тяжесть навалилась мне на спину. Я лежала, не открывая глаз, чувствуя содрогание почвы, не слыша ничего вокруг. Но вскоре опять стала слышать. Еще