Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

Я обещала притти. Мы попрощались, и она ушла.

Я тотчас же отнесла зеленый чемодан Клаве. Итти было далеко, продфуражное отделение располагалось в головных повозках. Клава спала, и ее раненый тоже спал. Проснувшись, она взяла чемодан и немедленно опять заснула. Я вернулась к себе. Какая я, в самом деле, глупая, вспыльчивая… Это нехорошо.

Послышались громкие голоса. Опять люди собрались на дороге, наблюдая за небом. Наши штурмовики летели обратно. Сначала показалась одна тройка, потом другая, и каждый раз собравшиеся бурно приветствовали их, а некоторые махали пилотками, как будто летчики могли это видеть. Но когда появилось последнее звено, все лица вытянулись, и голоса умолкли. Летели только два самолета. Один, видимо, погиб в борьбе, и все мы с грустью и в полном молчании следили за удаляющимися машинами.

Потом я долго сидела на повозке. Шел четвертый час, а мы все еще стояли. Желтые березовые листья тихо шуршали, падая на землю.

2

Пятый день отступления. Наши полки совсем близко. Как это ни печально, но они нас догнали. Мы остановились в деревне Любино. Жителей мало, дети сидят в наспех вырытых ямах на огородах. Полки отступают с боями, а командует начальник политотдела Свиридов, потому что и командир дивизии, и комиссар, и начштаба убиты. За околицей стоят орудия, наведенные прямо на дорогу. Вчера вечером приезжал командарм и с ним два генерала. Они были на дивизионном КП до утра. Кажется, немцы задержаны. Тылы, однако, отойдут. Мы опять собираемся в дорогу. Лошади все время в упряжи, но кормят их хорошо. На полях стоит нескошенный овес, и ездовые срезают метелки на корм лошадям. Фураж из тыла не идет, транспорт занят подвозом людей и боеприпасов. Бойцам выдаются сухие пайки, а нам, тыловикам, вчера совсем ничего не выдали: объявили, что разрешается использовать неприкосновенный запас. Это многих огорчило, в том числе и Клаву, которая съела весь свой энзе в первый же день, когда она его получила две недели назад. Мне пришлось с нею поделиться. Я сегодня только узнала, что в обозе есть повозка военторга, но теперь у них все распродано. Безменов принес мне два кубика сухого кофе с сахаром. Эти кубики полагается растворять в кипятке, но мы с Клавой съели их всухую.

Мне разрешили сидеть на повозке и даже спать во время передвижения, потому что на остановках я не сплю. Ночью и днем на больших и малых привалах, в каких бы условиях мы ни оказывались, меня усаживают за машинку. Это бывает и в избах, и в сараях, и на открытых местах под навесом из плащ-палаток, где с помощью форменных ящиков и сундучков мне устраивают рабочее место.

По содержанию бумаг никак нельзя определить, каково положение в боевых частях и скоро ли мы перестанем отступать. Хозяйственные распоряжения и донесения деловиты, сухи и спокойны, как будто ничего не произошло. Однако я подметила один признак, который безошибочно указывал на ухудшение обстановки. Если поступление бумаг вдруг резко сокращалось, я уже знала, что нужно упаковывать машинку: мы сейчас двинемся дальше в тыл.

В деревне Любино я работала всю ночь, не позволив себе прилечь ни на минуту. Это было утомительно, но меня радовало, что канцелярская машина пущена на полный ход, и, значит, дело поправляется. Однако с утра приток бумаг прекратился как по мановению чьей-то руки.

Я прилегла на скамью возле своей машинки и сейчас же вскочила, услышав знакомый стук мотоцикла: приехал Филатов.

Войдя в комнату, он снял пилотку и вытер пот со лба. Потом, не говоря ни слова, тяжело опустился на табурет и стал рыться в своей полевой сумке. Вид у него был утомленный — очевидно, давно не спал. Его стриженные аккуратным бобриком, отливавшие серебром волосы на этот раз потускнели, сделавшись такого же цвета, как и его пыльные сапоги.

Я сразу же села за машинку.

Филатов то исчезает на целый день, то внезапно появляется, и каждый раз с ворохом бумаг, которые нужно переписывать. На этот раз у него был только один короткий приказ. Всем начальникам тыловых служб предписывалось немедленно отобрать боеспособных людей, в первую очередь членов партии и комсомольцев, и направить их в распоряжение командира сводного батальона.

Этот приказ меня сильно встревожил. Филатов нетерпеливо стоял возле меня, ожидая конца работы. Я не задала ему ни одного вопроса: было ясно, что положение настолько ухудшилось, что приходится посылать в бой тыловиков. Я только спросила, кому отдать приказ, но Филатов, не ответив, сам взял у меня все копии и ушел.

Не знаю, почему я не сообразила раньше, но когда уже раздался стук мотора, меня вдруг осенило, что ведь приказ этот касается и меня. Если все комсомольцы идут в бой, значит, и я должна пойти. Я выбежала вслед за Филатовым и увидела стрекочущее облачко пыли, убегающее вдоль улицы.

Он забыл про меня!.. Впрочем, я и сама про себя забыла. Тяжелая картина прорыва фронта, немцами невольно представилась мне, когда я печатала приказ, и заслонила от меня все другое.

Что же теперь делать?.. Филатов может и до завтра не появиться. Я позвала ездового, мы свернули мое «хозяйство» и уложили ящики на повозку. Мне казалось, что, как только я это сделаю, все прояснится. Но ничего не прояснилось.

Прошел час, другой… По улице пробегали вооруженные люди. Очевидно, их уже направляли на передний край во исполнение приказа, который я переписывала, а я все еще сижу на повозке, как шемаханская царица. Проходящие приветливо машут мне руками, и никто не зовет меня с собой. А зачем мне ждать, пока позовут?.. Самой надо добиваться. Я вскочила, решившись отыскать штаб дивизии.

Он помещался в рощице за деревней. Здесь было несколько шалашей, из одного слышался стук машинки, и я заглянула туда.

За столом сидели два командира, углубившись в бумаги. За маленьким столиком какой-то пожилой красноармеец печатал на машинке. Я сразу сообразила, что у них нет машинистки и что стоит мне заикнуться о своей профессии, как меня немедленно усадят за эту работу. Я выскочила из шалаша и заглянула в другой. Здесь кто-то лежал на соломе и спал. Я пошла дальше и заглянула в третий. В нем не было никакой мебели, кроме табурета, который, видимо, служил письменным столом человеку, сидевшему перед ним на корточках. Он