Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

— Это Зоя. Свирепая ведьма.

Я невольно рассмеялась. Как можно называть ведьмой эту чудную девушку?.. Зое едва ли больше двадцати лет и вся она так хороша, что глаз нельзя отвести. Правда, что она очень строгий начальник.

Я почувствовала зависть к Клаве. Мне хотелось, чтобы на меня покричали, послали куда-нибудь, заставили действовать, бегать, требовать, чем-нибудь помогать… Нет, надо уйти из машинисток, это не профессия на войне, пусть какую-нибудь старушку возьмут на эту работу, а я, молодая и крепкая, должна делать какое-нибудь военное дело.

Через полчаса Зоя опять показалась. Она возвращалась к себе. Очевидно, повозки медсанбата были позади. Я в это время сидела под сосной. Зоя подошла прямо ко мне и спросила:

— Наташа Рябинина?

Я вскочила и вытянулась.

— Так точно, товарищ военфельдшер.

— Клава осталась возле раненого и будет на той повозке весь день. Она просила вас доставить ей ее личные вещи — какой-то зеленый чемодан.

— Слушаю. Сейчас исполню.

— Но можете не торопиться. Мы еще здесь постоим.

Она оглядела меня с ног до головы.

— Где вы держите ваши наряды?.. Наверно, особая повозка есть?

— Какие наряды?

— Ну, щегольские сапожки, новую шинель?

Я почувствовала, что покраснела.

— Нет… какая может быть особая повозка?.. Просто, это в узле… там… где машинка… Я не понимаю… Почему вас интересуют мои сапожки?

— Они бросились в глаза всей дивизии. И, может быть, есть девушки, которые вам завидуют… А я вам говорю со всей прямотой: нечему тут завидовать!

Она пошла дальше, величественная и непримиримая. Я только, одно мгновение стояла, как вкопанная. Потом вдруг застонала и бросилась вслед за Зоей. Хотя она была комсостав, я схватила ее за плечи и повернула к себе.

— Я не потерплю, чтобы меня оскорбляли, — задыхаясь, выкрикнула я.

— Вы несдержаны, — сказала Зоя.

— Может быть. Но как вы смеете?.. Что дурного в новых сапожках?.. В чем вы меня, советскую девушку, комсомолку подозреваете?

— Не притворяйтесь дурочкой, — сказала Зоя, — и немедленно снимите руку с моего плеча.

Я стояла против нее, глядя снизу вверх: она была гораздо выше меня. Мне хотелось ее разбранить, пристыдить, оскорбить… Но вместо этого я припала вдруг головой к березе и расплакалась.

Зоя обняла меня и сказала:

— Ну, я вижу, что ошиблась. Прошу прощенья.

Я забормотала, дрожа всем телом:

— Вы меня оскорбили, а теперь я вас…

А она, не отвечая, прижала меня к себе.

Потом мы сидели под березой и разговаривали.

— Здесь у нас нет ни одного врача, — говорила Зоя, — кроме Глафиры Семеновны, терапевта, пожилой женщины, которая не выносит хирургической практики. Все врачи остались там, на передовых пунктах, а комбат Чечиков срочно отозван в армию. Фактически я здесь и командую и раненых лечу… Ты читала газету? — вдруг спросила она, вынимая из кармана листок.

— Наша… Она и теперь выходит?

— Отчего же ей не выходить?.. Свеженькая, только что принесли… Здесь, между прочим, про отступление написано.

Сидя рядом, мы стали читать газету. В передовой было сказано, что Гитлер захватил в Европе огромное количество танков, авиации и другой военной техники и всю эту силу бросил на нас, и теперь нам нужно постепенно уничтожать и изматывать врага во время отступления.

— Нелегок путь к победе! — сказала я, невольно вздохнув.

— Он нелегкий, но единственный, — сказала Зоя. — Вот еще заметка: «Недалек час, когда наша авиация будет господствовать в воздухе!» Спасибо, что надежду подали. А то, право, злость берет. Стервятники летают и бросают бомбы куда хотят.

— А тебя не мучит, — спросила я, — что ты не на фронте?

— Как не на фронте? — удивилась Зоя. — Где же мы?

— Мы в тылу… Вот сидим, болтаем, ссоримся, миримся… А там дерутся… ночей не спят, словом некогда перекинуться… тяжелый труд и смерть перед глазами… А мы ждем, гадаем… Какая разница: быть в десяти километрах от переднего края или в тысяче? Никакой.

— Да, конечно, никакой, — ответила Зоя. — Разве что мы не дома, и есть кое-какая опасность… Фронт и тыл отличаются не километрами. Фронт воюет, а тыл обслуживает. Я медицинский работник, мне положено обслуживать. Даже ротный санинструктор, который находится в двадцати шагах от боевой линии и подвергается почти такой же опасности, как бойцы, он все-таки в тылу. Потому что он обслуживает. Мы всегда в тылу, будь то взвод или армия.

— А мне говорил один танкист, — сказала я, — что когда крупное танковое соединение передвигается по местности, занятой противником, то его тылы находятся в центре колонны, окруженные со всех сторон боевыми машинами.

— Да, они в центре, но они тылы… А тяжелая артиллерийская батарея, которая иногда стоит дальше, чем полковые тылы, находится на самом фронте, потому что она сражается.

— В таком случае, — сказала я, — лучше так спросить: тебя не мучит, что ты не сражаешься?

Зоя долго молчала, глядя в одну точку.

— Нет, — ответила она, — не мучит. Конечно, решают дело те, кто сражается. Но мы им очень нужны. Сознание, что я нужна, дает мне право чувствовать себя на своем месте. Я училась три года в фельдшерской школе. Для того, чтобы меня заменить, нужно кого-то учить три года.

— Но ведь я-то еще ничему не выучилась, — сказала я. — Мне только начинать. И я с самого начала хочу туда, к бойцам… Пусть меня пошлют!

Зоя рассмеялась и опять привлекла меня к себе.

— У тебя пылкая душа, — сказала она, — но этого мало… Надо, чтобы и руки, и ноги, и глаза, и все части тела были приученные, ловкие. Что толку, если тебя убьют, как только ты высунешься из окопа?.. Стыдно солдату умирать прежде, чем он убьет двух врагов. Как без этого победить?

Неизвестно, сколько бы времени мы просидели, если бы Зоя вдруг не вскочила, указывая вверх.

— Вот они, наконец… Появились!

Из-за деревьев вылетели три самолета. Они шли на запад. Это были наши штурмовики. Мы с Зоей вышли из-под ветвей на дорожку, чтобы лучше видеть. Здесь уже собрались люди, провожавшие взглядами летевшее звено. Потом появились новые самолеты, еще и еще… Это вызвало всеобщее одобрение. Один штурмовик вдруг стал покачиваться с крыла на крыло, и кто-то объяснил, что это сигнал: «Свои самолеты». Но мы и без того знали, что свои.

Собравшиеся долго смотрели вслед пролетевшим самолетам и горячо обсуждали, пикирующие они или непикирующие, на какой участок они полетели и какая у них бомбовая нагрузка. В тылу всегда находятся знатоки по всем вопросам, готовые с апломбом утверждать то, что невозможно проверить.

— Дай мне слово, — на