Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

движется в обратную сторону. Это не сразу удавалось. Повозка металась то вперед, то назад, стояла на месте, вертя колесами, но, наконец, усилием моего воображения начинала ясно и решительно двигаться обратно. Теперь уже трудно было представить себе ее настоящее движение.

И в самом деле: как хорошо было бы итти туда, на запад… Почему мы отступаем?.. Я вспомнила, что приказ об отходе был дан только тылам, но разве это не значит, что вслед за нами отойдут и боевые части?.. Как это больно — уходить и оставлять врагу наши поля и леса, деревни, людей, ребятишек… Сквозь дремоту я почувствовала, как сжалось у меня горло… Но вот опять толчок… И я опять открываю глаза… И опять серое небо… Нет, оно не серое… Оно многоцветное… Густые облака медленно клубятся, и есть в них все переходы от самого темного до светлого… Но и темные и светлые — они все-таки серые… Я закрываю глаза, повозка подрагивает и скрипит, а я все глубже и глубже погружаюсь в забытье…

Но недолго это продолжалось. Старшина Медянкин, скакавший верхом вдоль обоза, грубо разбудил меня и приказал слезть с повозки. Поклажи много, лошадей надо беречь… Никому не разрешалось сидеть на повозках. Я спрыгнула на землю, а Медянкин поскакал дальше к хвосту обоза, громко крича:

— Эй, пассажиры! Вылетай!

Потом мы долго стояли, в то время, как передние повозки продолжали двигаться: это для того, чтобы установить интервал — пять метров между повозками. На одной высотке я посмотрела далеко вперед и назад. Вся дорога была занята обозом, не видно было ни конца, ни начала. Люди шли кучками по обочинам. Я тоже оказалась в такой кучке. Рядом шли наш делопроизводитель Безменов и санинструктор Клава. Клава шла задумавшись, отвечая невпопад, то и дело вытаскивая из конверта какое-то письмо и заглядывая в него. Я не выдержала и спросила, что это за послание такое интересное, что от него оторваться нельзя. Клава вздохнула и ответила, что письмо как раз неинтересное. Сестренка писала ей, что кто-то на ком-то женился, а это раздосадовало Клаву. О чем люди думают! Где-то кто-то женился, а тут — серые тучи, серая дорога, отступление… Что ни шаг — отдаешь кусок земли… Клава вздохнула и разорвала письмо на мелкие клочки.

— А ну! — крикнула она, обернувшись. — К чертям немецким! — и бросила бумажные клочки по ветру. Но ветер был в нашу сторону, и клочки, кружась в воздухе, долго падали впереди нас.

Показался очень странный самолет, я такого еще не видела. Он похож был на парящую раму, его тело состояло из двух палок, соединенных перекладиной. Кто-то сказал, что это немецкий разведчик и что ему не полагается бросать бомбы. Действительно, рама исчезла в облаках, не выказав враждебных намерений. Но вслед за нею пронеслись шесть самолетов, которые обстреляли нашу колонну. Они сделали это, не разворачиваясь и не снижаясь, а так, походя… Обоз остановился, мы бросились в ложбинки по краям дороги. Никто, кажется, не пострадал.

Потом проехали несколько деревень, казавшихся пустыми; никого не было на улицах. В одной деревне мы с Клавой решили купить молока. Но нам везде отвечали, что коров угнали и молока нет.

В другой деревне мы увидели человека, который стоял у дверей избы, где висела вывеска «Правление колхоза». Он как раз снимал эту вывеску. Мы подошли и попросили продать молока. Он молча вытаскивал клещами гвозди и даже не обернулся к нам.

— Эй, дядя! — сердито крикнула Клава. — Где тут председатель колхоза?

Он сунул клещи в карман и, быстро повернувшись, спросил:

— Ну?.. Что?.. Чего?.. Я председатель.

— Продай молока.

Председатель оглядел нас с головы до ног.

— Отступаете?

Мы молчали минуту, огорошенные. Клава сказала:

— По приказу отступаем.

— А нам куда теперь?.. Что делать будем?

— Отступайте с нами, — сказал подошедший Безменов.

Председатель, прищурившись, посмотрел на него.

— Мы можем только вместе с землей уйти! Или тут, на своей земле, помереть!

— Видать, как ты помирать собираешься, — язвительно проговорил Безменов. — Вывеску загодя снимаешь.

Председатель посмотрел на вывеску, висевшую на одном гвозде, потом повернул взгляд к дороге, где медленно двигался обоз, и произнес негромко:

— Сказывают, немец жгет дома, где правление… Мы сюда стариков Синицыных переведем, а контору — в ихнюю избенку… Этого дома жалко… Хороший дом.

Он прислонился к срубу, опустив голову.

— Идите с богом, — сказал он, махнув рукой.

Мы повернулись, но отошли лишь несколько шагов и опять остановились, оглядывая улицу. Я вспомнила, как встречали нас, когда мы двигались к фронту. Все калитки были открыты, на крылечках и у ворот наготове стояли ведра со свежей водой, молодицы и девушки предлагали молоко, ягоды, семечки… Старики и старухи провожали нас земными поклонами, а заборы сплошь были усеяны детишками. Теперь — ни живой души на улице, даже детей не видно, даже любопытных взглядов нет ни в одном окошке — будто вымерла деревня. Мы побрели дальше, но услышали, как нам кричат:

— Девчата! Девчата!

Мы оглянулись. Это была пожилая женщина с большим бидоном в руках.

— Председатель послал, — сказала она. — Подставляйте котелки.

Она наполнила наши котелки молоком. Тут подбежало еще несколько человек с посудой. Женщина опорожнила свой бидон и ушла, отказавшись от денег.

— Растерянный человек этот председатель, — подумала я вслух.

— А вы войдите в его положение, — сказал Безменов. — Он, должно быть, не первый день задачу решает.

— Нечего тут решать. Уходить надо.

— И я бы ушла, — сказала Клава.

— Ну да… Вы-то, конечно… Что вас, молодых, связывает?.. А он — лицо ответственное. Всего колхозного добра не увезешь, а сохранить надо, врагу не отдавать… Что спрятать, а что уничтожить. Самому уйти — это дело десятое…

Мы нагнали наши повозки. Ветер утих, стало теплее. По одну сторону дороги лежала низина, прорезанная речушками и озерками. Вода в них была неподвижной и тусклой, как остывший металл. Густая поросль покрывала всю эту низину, и, должно быть, летом она выглядела веселой и яркой. Теперь же на ней большими пятнами выделялись низкорослые чащи оголенных, лилового цвета прутьев, среди которых темнозеленые одиночки-ели казались неосторожно поднявшимися во весь рост.

По другую сторону дороги тянулся лес. Вдоль опушки стояли совсем молоденькие березки — оплошной частокол белых палок с метелками наверху, а за ними, уходя кружевными вершинами в туманное небо, возвышались величественные старые березы. Я заглядывала в просеки, спускавшиеся вниз, в лесную темь. Мне почему-то представлялось: что-то таинственное и опасное скрывается в этой темной глубине. Но ничего таинственного не было. Между деревьями виднелись телеги, груженные домашним скарбом. Женщины и дети разводили костры в ямах, опасливо поглядывая на небо.

— Посмотрите, — сказала