Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

все уничтожены», что вызвало «новое возбуждение кокандцев». В данном случае не совсем ясно, как такие слухи могли возникнуть и на каких основаниях, ибо другие источники это не поясняют. Возможно, было несколько боевых столкновений между ошобинцами и россиянами, которые не нашли отражения в отчетах, зато в памяти местных жителей они остались как три «войны».

Некоторые детали легенды свидетельствуют о том, что она не является полной выдумкой. В ней приводятся подробности: имена, звания, обстоятельства, с которыми нынешнее поколение жителей региона уже не знакомо. В рассказе говорится о женщинах, участвовавших в сражении с россиянами, что напоминает слова Пичугина о женщинах, кидающихся с ножами и камнями на солдат. Но только если у Пичугина это анонимные и неорганизованные местные жительницы, «фанатички», отчаянно нападающие на русских, то в локальной истории — женский военный отряд во главе с предводительницей, имеющей воинское звание пансад. Для Пичугина это любопытный и даже странный эпизод, тогда как в местном нарративе это героическая история борьбы.

В локальной истории ошобинцы не являются проигравшей стороной, они, наоборот, побеждают, а после сражений ведут переговоры с противником и приходят к согласию, заключив взаимовыгодное соглашение. В локальной памяти нет «завоевания» Ошобы, называются огромные, с точностью до человека, цифры потерь среди российских солдат и ничего не говорится о потерях среди местного населения. В нарративе отсутствует тема жертвенности, а также гордости за перенесенные страдания. Акцент делается скорее на том, что среди ошобинцев было много тех, кто служил в регулярных кокандских войсках, и их участие в боевых действиях было вполне закономерным. Подразумевается, что они выполняли свой долг, подчинялись приказу вышестоящих начальников. Этот неожиданный взгляд на российское завоевание заставляет нас отделить сегодняшнее восприятие прошлых событий, укорененных в имперском языке, где субъектом является только завоевывающая сторона, от восприятия мусульман XIX столетия, которые видели в приходе Российской империи какие-то свои знамения и смыслы.

Глава 5. «Русская земля»

Почему россияне побеждали?

Военные победы российской армии в кампаниях 1860–1870-х годов выглядели впечатляющими и вместе с тем вызывали удивление современников. Писатель и художник Николай Каразин, который сам нередко сопровождал туркестанские походы, писал в «Ниве» в 1874 году: «Мы читаем известие о каком-нибудь сражении, где русский отряд численностью в 10–12 рот, т. е. около полуторы тысячи человек, наносит окончательное поражение тридцатитысячным массам неприятеля. Недоумение наше растет еще более, когда мы узнаем, что потеря наша ограничивается каким-нибудь десятком жертв — неприятель же „усеивает степь своими телами“. Что же это такое?»

Самое первое объяснение такому соотношению потерь и, соответственно, возможности небольшим числом наносить оглушительное поражение столь численно превосходящему противнику состоит в том, что последние на порядки отставали в военной организации и вооружении.

Кокандская армия, которая противостояла россиянам, состояла из регулярной и иррегулярной частей. Регулярное, или профессиональное, войско насчитывало накануне российского вторжения в общей сложности до 30 тысяч человек, но в боях одновременно принимали участие обычно 5–6 тысяч. Войско состояло из конницы (сипаи), пехоты и отдельных подразделений (тупчи), которые обслуживали артиллерию. Костяк пехоты составляли сарбазы, которые имели характерную униформу красного цвета и набирались из наемников, бывших рабов и искателей приключений и легкой добычи, желавших сделать быструю военную карьеру. Кандидаты в профессиональную армию отбирались не по признаку родства или землячества, поэтому их лояльность основывалась на строгой армейской дисциплине, подчиненности и зависимости. Число сарбазов в последнее правление Худаярхана достигало 12 тысяч человек, они были вооружены огнестрельным оружием и получали зарплату из государственной казны или в виде части налогов с определенных обрабатываемых земельных участков. Регулярные войска проходили боевую подготовку, их обучением занимались специально нанятые индийские, османские и российские военные, знакомые с европейскими военными стандартами. Конников старались набирать из зажиточных семей (байбача), которые могли сами обеспечить снаряжение и лошадей, они несли при хане и при беках постоянную службу либо — наподобие российских казаков — временную. Командный состав включал в себя тысячников (мингбаши), пятисотников (пансад), сотников (юзбаши), во главе армии назначался командующий (амири-лашкар).

Во время масштабных военных действий кокандские войска дополнительно комплектовались за счет мобилизации обычных жителей (кара-калтак, буквально «черная палка»). Численность таких иррегулярных войск могла составлять несколько десятков тысяч человек, но ее организованность и боевая мощь была намного ниже, чем у профессиональных военных. Основную массу ополченцев составляла кавалерия, набранная из числа кипчаков, кыргызов, других кочевых и полукочевых групп. Подразделения ополченцев формировались по родовому и земляческому принципу, во главе стояла родовая или местная знать. Ополченцы прежде всего подчинялись своим командирам и, следуя их решениям, выполняли или не выполняли приказы командующего всей армией. Худаярхан попытался ввести всеобщую воинскую повинность, но обязательная служба вызвала недовольство у местных жителей и не стала работающим механизмом, к тому же у государства не было достаточных средств для содержания такой массовой армии.

Один участник Кокандского похода так характеризовал ополченцев:

В поле приходится иметь дело обыкновенно с неприятелем, по численности в десятки, иногда в сотни раз превосходящим численность наших отрядов; но дело в том, что эти массы не имеют не только правильной, а в большинстве случаев и никакой организации, — это просто скопища, где чуть ли ни каждый действует по собственному усмотрению или точнее произволу <…> единственное, что связывает эти массы и что въелось в плоть и кровь, если не каждого, то во всяком случае большинства, это слепой фанатизм и родовая наследственная ненависть к русским, пружина в своем роде очень сильная и достаточная, чтобы привести в движение целые тысячи, десятки тысяч, но далее этого ее значение не распространяется; она не может заменить отсутствие знаний, активной храбрости, сознания необходимости единства действий.

Вооружение кокандских войск было сильно устаревшим по европейским меркам: тяжелые длинноствольные ружья на подпорке (фальконет), легкие ружья с подставкой (мултук), легкие короткие карабины без подставки — были фитильными, заряжались медленно, имели очень короткую, чуть больше 100 метров, прицельность стрельбы. Небольшое количество более современных кремневых и ударных ружей, которые были в распоряжении отдельных сарбазов, находились, по свидетельству военных специалистов, в непригодном состоянии и не исполняли всех своих функций. Как писал российский свидетель после боя под Махрамом, «я перебрал до 12-ти ружей и ни одного не нашел порядочного». В распоряжении кокандцев находилось сравнительно большее (называют цифру 150) количество пушек, но и их возможности были ограниченными: эти устаревшие гладкоствольные образцы стреляли неприцельно, недалеко и не разрывными снарядами, а целыми ядрами, которые приносили незначительный урон, да и подготовка самих артиллеристов была невысокого уровня. Как писал российский военный специалист, оценивая кокандскую артиллерию, «в Средней Азии у туземцев до сих