Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

другою — по тридцати штук в минуту — и вам ясны будут результаты [потерь], кажущиеся с первого взгляда невероятными». Четырех- и девятифунтовые пушки, хотя их вначале было почти на порядок меньше кокандской артиллерии, также превосходили ее по дальности (от 2 до 5 тысяч метров), точности и поражающему эффекту стрельбы — гранатами, картечью-шрапнелью и зажигательными снарядами. Ракеты не наносили большой урон противнику, но своими шипящими звуками и разрывами производили сильное замешательство среди кокандцев, поэтому россияне часто их использовали для эмоционального давления. Если потери вооружения и боеприпасов кокандцы не могли быстро восполнить новыми поступлениями, то российская армия имела налаженное производство и могла регулярно поставлять вооюющей группировке необходимые припасы.

«Дальность и меткость нашего пехотного оружия, — писал Костенко, — держит, в полевых делах, нашего туркестанского солдата постоянно вне сферы поражаемости фитильного ружья туземца, вследствие чего потери наши в полевых делах с среднеазиатцами всегда крайне ничтожны». Другими словами, россияне имели возможность держаться на безопасном недосягаемом расстоянии от кокандцев и при этом наносить им колоссальный и невосполнимый урон, заставляя их отступать и рассеиваться и внося хаос в их ряды.

Вот как описывал в своих воспоминаниях участник похода, взявший псевдоним Трионов, типичные действия натренированных в конных играх[12] кочевников-ополченцев, не имевших огнестрельного оружия:

Окруживших нас всадников было человек сорок. Они разделились на группы по четыре человека в каждой и ездили по кругу взад и вперед, держась от нас на расстоянии револьверного выстрела. Одна из групп неслась на нас в атаку с визгом, гиком и потрясая копьями. Мы поворачивались лицом к атакующим, взводили курки своих револьверов и ожидали момента, когда атакующие подскачут к нам на расстоянии верного выстрела; но они, не доезжая до нас шагов на 200, круто поворачивали в стороны и рассыпавшись ускакивали в одиночку назад; мы же посылали им вдогонку пару безвредных для них выстрелов, а в это время сзади на нас, но уже молча, другая группа и тоже от нас не далее 200 шагов. Пока мы стреляли по этой второй группе, новые две неслись на нас и справа и слева, а первая рассыпавшаяся группа уже собралась и готовится возобновить атаку. Это обыкновенная тактика кочевников против людей, вооруженных огнестрельным оружием. Постоянно меняясь, они продолжают свои попытки атаковать в продолжении целого дня, утомляя атакуемых при 45˚ жаре и заставляя израсходовать весь имеемый запас патронов… Позже такой же тактикой был обессилен и захвачен посланный из Ферганы в Ташкент с 12 казаками поручик Святополк-Мирский, привезен в Маргелан и там, по приказанию Булатхана, посажен на кол.

Анонимный участник событий добавляет:

Первыми предвестниками неприятеля в полевом деле обыкновенно являются отдельные всадники, гарцующие где-то вдали, на горизонте; по мере движения отряда вперед численность их быстро увеличивается; появляются уже целые массы, которые стремятся охватить кругом наш маленький отряд, массы эти с каждой минутой все возрастают и становятся более наглыми, повсюду раздаются выстрелы, крик, визг и гиканье; но вот и наши начинают действовать, — артиллерия вынеслась на позицию, пехота рассыпала цепи и открылся огонь; несколько снарядов, удачно брошенных, производят громадный переполох и сразу заметно охлаждают воинственный пыл сынов ислама, опять огонь и после перемены двух-трех позиций приходится уже предоставить кавалерии преследовать и добивать бегущие массы.

Еще одну картину рисует Боголюбов:

Среднеазиатские всадники превосходят наших казаков численностью и нередко качеством лошадей, при одинаковой способности к одиночному бою. Следовательно, им нельзя противопоставлять рассыпного строя; джигитовкою возьмешь немного. Наибольшие выгоды представляет сомкнутый боевой порядок в две линии сотен с резервом, с конной артиллерией <…> При большом неравенстве сил, весьма опасно доводить дело до шашек. Наше тактическое преимущество при этом теряется; шансы неприятеля увеличиваются <…> Поэтому, когда неприятель обнаруживает стремление сойтись в рукопашную, то ему надо импонировать стройною сомкнутостью боевого порядка; большею частию это и удается; но если, несмотря на наше маневрирование, неприятель угрожает нам рукопашною свалкой, то остается воспользоваться выгодами главного нашего преимущества — силою огня — и для этого спешиться.

Сказанное не означает, что у россиян не было своих слабостей. Хорошо вооруженная пехота легко справлялась с любой массой кокандцев, но при этом сама не могла быть достаточно мобильной, чтобы преследовать противника и совершать обходные маневры. Эту роль успешно выполняли казаки, но их относительная малочисленность и слабая огневая мощь могли приводить к опасным ситуациям, как это было при Махраме или в бою у кишлака Ташбала, когда казаки, увлеченные конной атакой, попадали в окружение превосходящих сил кокандцев. Скобелев решил эту проблему, посадив на лошадей стрелков, вооруженных берданками. Эти конно-стрелковые дивизионы могли теперь быстро передвигаться вместе с кавалерией, в случае боевой необходимости спешиваться и выполнять роль пехоты, поддерживая казаков своим мощным огнем. В декабре-январе эти дивизионы сыграли значительную роль при разгроме кокандцев в Ульджибае, Ассаке и Учкургане.

Сложной задачей было взятие городов, которые оборонялись стенами и завалами, в результате чего стрелково-огневое превосходство россиян снижалось и повышался риск увеличения собственных потерь при штурме. Но и здесь Скобелев нашел действенный метод, как сломать сопротивление противника: продолжительный артиллерийский обстрел городской территории, разрушение строений и поджог всего, что может гореть, чтобы лишить защитников укрытий от ружейного обстрела. Такой огневой натиск усиливал панику и хаос, заставлял солдат и гражданских лиц неорганизованно отступать и бежать, оказываясь в ловушке узких улиц и стенных ворот.

Костенко, который написал подробный очерк о российской армии в Центральной Азии, отдельным фактором, помимо вооружения и военной организации, выделил моральный дух, «нравственность», или, говоря иначе, мотивацию российских солдат. Пьянство, мелкое воровство, самовольные отлучки и драки офицерам и нижнему командному составу удавалось ограничивать. Этому способствовало воспитываемое у солдат чувство ответственности и цивилизационного превосходства. «Непрерывный ряд славных и блестящих побед, — писал Костенко, — укрепил в туркестанском пехотинце сознание его непобедимости и полное презрение к врагу. Туземец, в понятиях туркестанских солдат, не человек, а какое-то животное, у которого нет души». Российский солдат отличался также преданностью присяге и долгу, безропотностью, стойкостью и выносливостью. Мотивацией были разнообразные поощрения и награды, публичное прославление, а также «возможность нажить копейку», выполняя различные вспомогательные услуги, не входящие в воинские обязанности, или же получая законную или не всегда законную добычу при боевых действиях и погромах мест проживания реального или предполагаемого противника.

Подводя итог, можно словами экспертов-современников сказать, что «Превосходство дисциплины, организации вооружения [российских] войск перед неприятельскими столь велико, что достижение успеха в полевом бою над врагом, как бы он ни был многочислен, при благоразумном распоряжении войсками, дело нетрудное <…> Огонь стрелков, вид наклоненных штыков, барабанный бой и мощные крики „ура“ производят потрясающее действие на среднеазиатцев и заставляют их