Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

вырезали из спины ремни, поджаривали на угольях». Такую версию событий затем в художественном виде отобразил писатель Логофет в отдельной брошюре «Верные до смерти». Это сообщение, с одной стороны, добавляет трагизма в произошедшее, но с другой — намекает, что героем следует считать не одного Данилова. Более поздние исторические исследования установили, что Фоме было 29 лет и настоящая его фамилия Лотарев, а Данилов — отчество, то есть он Данилов сын. Есть разногласия и в дате казни — 21 или 23 ноября.

Обе истории имеют схожие черты: в них действующими лицами являются простые солдаты, Яковлев был отставником, Данилов — унтер-офицером; и тот, и другой не нападали, а защищались от нападавших, и даже формально находились на «русской земле»; наконец, оба отказались сдаться и перейти на сторону противника, приняв мученическую смерть во имя военного долга, присяги и своей веры; оба рассказа сопровождались вполне ориенталистским противопоставлением «азиатской кровожадности» и русского самопожертвования. Эти черты, художественно дописанные и приукрашенные разными литераторами, призваны были вызвать сочувствие у массового неискушенного читателя и тем самым служить оправданием и даже рекламой завоевания Коканда как справедливого и необходимого возмездия.

Повествование о трагической гибели Степана Яковлева и Фомы Данилова отчасти привело к задуманному результату, эти истории стали известны в столице и какое-то время занимали умы российской публики. Однако, несмотря на участие в них Скобелева, Достоевского, Маркова, других писателей и историков, недостаток информации о произошедшем, а главное — плохое понимание необходимости завоевания далекой и чужой Центральной Азии не довели эти два примера до такой степени популярности, которая позволила бы причислить Степана Яковлева и Фому Данилова к общеизвестному пантеону российских героев.

Новая тактика

В середине ноября генерал-губернатор Кауфман писал:

Узбекское и таджикское население Коканда и прочих городов и поселений ханства, со времени перехода действующего отряда с левого на правый берег Дарьи и, в особенности, после оставления ханом его столицы и бегства в Ходжент, находясь в возбужденном, взволнованном состоянии и напуганное угрозами господствующего в ханстве многочисленного кочевого его населения, по-видимому, подчинилось временно существующему в ханстве положению вещей; в ожидании дальнейшего разрешения его судьбы, как кажется, оно признает ныне, волею не волею, ханом своим киргиза Пулат-бека, силою навязанного ему кипчаками и киргизами.

Начальник края писал, что такое состояние не может продлиться долго, но каким образом разрешится вопрос — пока неясно, «слишком возбуждены еще умы и взволнованы народные страсти». Возможно, продолжал начальник края, «лучшая, благоразумная часть населения» пригласит обратно законного хана Насриддина, возможно, что последний откажется от власти и предложит россиянам самим выбрать нового хана. Пока же «на нас <…> ложится обязанность для восстановления порядка <…> надломить эту грубую, дикую силу и обуздать ее», имея в виду ферганских кочевников, которые составляли, по его мнению, костяк и движущую силу восставших.

Кауфману вторил Петровский:

C июля месяца сего года по настоящее время, т. е. около пяти месяцев, означенное ханство находится в открытом восстании и несмотря на присутствие в ханстве русских войск и на нанесенные мятежникам неоднократные поражения, восстание нисколько не уменьшается, а напротив того более увеличивается. Кроме того, с самого начала восстания в Кокандском ханстве обнаруживаются по отношению к русским такие смелые враждебные действия, какие едва ли были мыслимы при первоначальном завоевании русскими местностей нынешнего Туркестанского края, когда Кокандское ханство занимало почти в девять раз больше, чем ныне, пространство, и не испытывало на себе тех ударов русского оружия, которые низвели это ханство до его настоящих размеров.

Российская власть окончательно пришла к заключению, что схема протектората больше не работает и необходимо перейти к силовому подавлению всех очагов сопротивления как в самом Наманганском отделе, так и на территории Кокандского ханства. Российские войска в Туркестанском крае в начале декабря получили подкрепление, и Кауфман отдал приказ передислоцировать несколько отрядов в Ферганскую долину для увеличения мощи непрерывно воюющей там армии.

В начале декабря россияне повторили зачистку западных районов Наманганского отдела. На этот раз Чустский и Акджарский отряды были объединены в отдельную группировку, которую возглавил ближайший соратник Скобелева — Меллер-Закомельский. Последний, по словам Серебренникова, «быстро выполнил возложенные на него поручения, причем все, что касается наказания виновных жителей и кишлаков, было исполнено им с суровостью и энергией, напоминавшими ханские времена и заставившими мятежников серьезно призадуматься над своим положением и отказаться от мысли, что безобразия их будут безнаказанными». Российские войска численностью почти 700 стрелков и казаков, в сопровождении артиллерии, переправились на левый берег Сырдарьи, двинулись вдоль реки, по пути громя небольшие отряды кокандцев и поджигая кишлаки и зимовки ферганских кочевников-каракалпаков, которые располагались вблизи переправ и служили базами для кокандских набегов на правый берег.

Карательные экспедиции продолжались в конце ноября и начале декабря в восточных и южных частях Наманганского отдела, включая близлежащие кокандские территории. Здесь Скобелев сам возглавил отряд в тысячу солдат и двинулся в сторону большого кокандского селения Гур-Тюбе[13], где собралась двухтысячная армия Пулатхана то ли для вторжения в Наманган, то ли для обороны от российского вторжения. Переправившись вброд через Сырдарью, отряд двинулся к кишлаку. После артиллерийского огня российская конница — казаки и конные стрелки — атаковала кокандцев и быстро смяла их ряды, вынудив отступить. Действия российских войск были безжалостны. Сохранились воспоминания одного из участников экспедиции, будущего известного востоковеда и туркестанского чиновника Владимира Наливкина. Он писал, критически осмысляя эту историю:

Когда мы обходили кишлак с восточной стороны, перед нами открылась такая картина: под острым углом к нашему магистралу, направляясь к видневшимся вдали песчаным барханам, врассыпную бежали безоружные мужчины, женщины и дети. Дальше, между барханами, виднелось несколько арб, чем-то нагруженных и уходивших по дороге в Токайли и Маргелан.

Скобелев, ехавший в 20–30 шагах перед нашим дивизионом, скомандовал: «Шашки — бой! Марш-марш!» Сотенные командиры приняли команду, и казаки ринулись карьером; а Нил [штабс-капитан артиллерии Нил Николаевич Куропаткин], которого Скобелев не мог не слышать, обернувшись к дивизиону, крикнул: «Не сметь вынимать шашек! Рысью!»

Я так и обомлел. Помню: первое, что шевельнулось внутри меня, это — страх за Нила, которого я любил от всей души. Мы сейчас отстали от Скобелева и от сотенных казаков.

Но так как раньше сотни шли на флангах дивизиона, то на первое время между нами образовался довольно большой интервал, в котором бежал безоружный сарт с ребенком на руках.

Нил первый увидел, что на него несутся два казака, и крикнул мне: «Володька! Скачи! Убьют!»

С криком: «Не смейте трогать! Не смейте трогать!» — я понесся к сарту; но было уже поздно: один из казаков махнул шашкой, и из рук оторопевшего, обезумевшего сарта выпал на землю несчастный 2–3-летний