Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

нужна не полиция, не посылка мелких отрядов по указаниям участковых начальников, потому что эти отряды могут погибнуть, а штык, военная диктатура и распоряжение начальника, который бы на известном пространстве имел бы безграничную власть.

Не все в России, даже среди тех, кто воевал в Центральной Азии, поняли и приняли такую тактику. Я привел воспоминания Вейнберга и участника похода Наливкина с негативными характеристиками действий Скобелева. То же самое в своих воспоминаниях писал другой туркестанец, принявший псевдоним Трионов: «В ужасе просыпаюсь мокрый от холодного пота и до рассвета думаю о преимуществах христианства, цивилизации и гуманности, во имя которых мы проделывали все эти зверства в Средней Азии». Отрицательно относился к Скобелеву писатель Салтыков-Щедрин, который однажды произнес целую отповедь молодому писателю, восхвалявшему подвиги «белого генерала»: «Скобелев? Да разве это герой? Да ведь вся его слава дутая и пустая <…> Эка важность какая: лезть драться! Сорви голова, может быть, но не герой. <…> Разве такие герои бывают? Разве в драке геройство? Что пользы для России принес он?» Скобелеву досталось от знаменитого писателя по совокупности его деяний, и Кокандский поход был далеко не последним в этом списке.

Некоторая печальная ирония заключается в том, что за год до описываемых событий Российская империя на международной конференци по кодификации законов и обычаев войны в Брюсселе иницировала принятие декларации, в которой провозглашалась цель ограничить бедствия, приносимые войной гражданскому населению. Реальность брала верх над гуманизмом. Газета «Русский инвалид» писала о приказе «предавать пламени имущество коноводов и главных участников смуты»:

Такая мера, как ни кажется она крутою с европейской точки зрения, в известных случаях необходима. Чтобы этому поверить, надо знать и видеть Среднюю Азию и ту бездонную глубь нравственного запустения, в которую ее засосал исламизм, этот двенадцативековый враг человечества <…>. Вот почему, в случае проявления наружу враждебного настроения нам и в населении, недостаточно рассеять одни только вооруженные скопища жителей, а необходимо нанести им чувствительное наказание уничтожением или разорением имущества наиболее упорствующих в неприязненных действиях против нас.

Добавлю, что война ложилась двойным бременем на местных жителей, поскольку, помимо грабежей, контрибуций и погромов со стороны россиян они несли потери и от действий кокандских войск. Кокандцы без колебаний применяли репрессии к тем, кто сотрудничал с россиянами или колебался между враждебными лагерями. Пулатхан особенно усердствовал в насаждении насилия и страха как способа управления и контроля. Кроме того, кокандские войска тоже нуждались в продуктах и припасах, поэтому собирали с местного населения своеобразную дань для борьбы с завоевателями. Среди кокандцев тоже были желающие, воспользовавшись хаосом, пограбить и понасильничать. Продолжавшиеся и ужесточавшиеся военные действия приводили к повсеместному разорению и отчаянию, усиливали не только противоречия между завоевателями и местным населением, но и между разными — внутри последнего — группами, которые пытались либо поживиться за счет соотечественников, либо защититься от них.

Повторный штурм Андижана

Надпись на фасаде петербургского Спаса на Крови, кроме «взятия кокандской крепости Махрам», гласит о «вторичном взятии штурмом города Андижан» — как втором по значимости сражении Кокандского похода. Важным оно является потому, что привело к окончанию войны.

К началу зимы Кауфман характеризовал сложившуюся ситуацию таким образом:

Настоящее ненормальное хаотическое состояние в Кокандском ханстве, несомненно, отражается на всем экономическом быте и строе русского Туркестана. Помимо этого условия, продление в нашем ближайшем соседстве подобной анархии и беспорядка, каковые ныне господствуют в Кокандском ханстве, нетерпимо в смысле политическом. Непрекращение с нашей стороны такого состояния в Кокандском ханстве, подрывая наш престиж в Средней Азии, дискредитирует веру всего здешнего населения в нашу силу. Подобный порядок вещей, если бы он почему-либо мог заняться на долгое время, весьма для нас невыгоден.

Хотя российские войска под руководством Скобелева, усиливая репрессии, одерживали одну победу за другой, силы кокандцев и их готовность оказывать сопротивление не иссякали, тем более что некоторые победы значились лишь в отчетах российского командования, но не воспринимались таковыми местными жителями. Кокандцы контролировали ситуацию в своей части Ферганской долины и постепенно налаживали там собственную систему управления, а также совершали набеги на российскую — наманганскую — часть, мешая россиянам установить там полный контроль. Россиянам нужно было что-то делать, чтобы быстрее завершить затянувшуюся войну, не дав возможности кокандцам к лету накопить новые силы и ресурсы. Выходом было новое вторжение в Кокандское ханство и разгром сопротивления в его доме, разгром самого этого дома — чтобы отбить всякую охоту к возмущению.

Российское командование еще в октябре 1875 года замыслило и в ноябре приняло окончательное решение о новом военном походе в Ике-су-арасы (Икки-сув-ораси) — междуречье Нарына и Карадарьи, истоков Сырдарьи, територия которого считалась едва ли не главным центром антироссийского недовольства. В этом восточном районе Ферганской долины сосредотачивались основные поселения и зимовки кочевников-кипчаков, которые составляли костяк армии Абдурахмана-автобачи. Россияне не без оснований полагали, что только полный и демонстративный разгром этого ядра позволит умиротворить остальное — оседлое — ферганское население. Выбор зимнего сезона диктовался тем, что кочевники с семьями не могли убежать в горы и стать недосягаемыми, а значит, зимой им можно было нанести наибольший урон. Кроме того, мороз позволял минимизировать оборонную тактику противника, использующего многочисленные каналы для затопления местности и создания затруднений для передвижения кавалерии и артиллерии. И наконец, россияне подозревали, что с наступлением тепла кокандцы соберут еще больше сил, сумеют накопить оружие и активизируются еще сильнее, чем в октябре-ноябре.

Скобелев представил Кауфману план операции, который включал движение российских войск до городка Узген (расположенный недалеко от Оша), разгром вооруженных сил противника, наложение контрибуции, взятие заложников, разоружение и выдачу главарей восстания, уничтожение селений в случае невыполнения всех условий. Операция должна была продлиться месяц. Кауфман в ответ отметил, что целью не является завоевание всего ханства, и решил сократить сроки и ограничиться территорией Междуречья, чтобы надолго не оставлять Наманганский отдел без основных военных сил; он также отсоветовал брать заложников, мотивируя тем, что содержать их дорого, а само наличие заложников, как показал пример туркмен Хивы в 1873 году, мало влияет на поведение противника. Впрочем, начальник Туркестанского края оставил Скобелеву возможность действовать по обстановке.

Собранная для решающей экспедиции военная группировка, усиленная новым подкреплением, насчитывала 2,8 тысяч человек, включая 1,7 тысячи пехоты и 0,8 тысячи конных казаков, 16 орудий и 8 ракетных станков и при них почти 0,3 тысячи солдат. Это не считая вспомогательной сопровождающей команды джигитов из числа местного населения — Куропаткин упоминает, в частности, две сотни кыргызов под началом манапа Шабдана, а также, как указывал Серебренников, «почетных жителей с прислугой», которые «имели через плечо красные шарфы»; их задачей, видимо, было моральное